Он ткнул пальцем в сторону гренадеров, которые уже начали строиться, виновато пряча глаза.
— Это не победа, Николай Павлович. Это балаган. Это мужицкая забава, достойная ярмарочного шута, а не Романова.
Слова падали тяжело, как булыжники. Били по самому больному — по гордости. По только что обретенному чувству собственной значимости.
Седой полковник попытался вмешаться:
— Помилуйте, Матвей Иванович, но ведь инженерное решение…
— Инженерное решение? — Ламздорф резко обернулся к нему, сверкнув глазами. — Рыть норы? Поливать стены водой? Это не инженерия, полковник. Это хитрость черни. Дворянин побеждает шпагой и доблестью, а не помоями за шиворот!
Я стоял в тени, сжимая в варежке черенок лопаты. Мне хотелось выйти и врезать этому старому индюку. Объяснить про асимметричную войну, про тактику, про то, что на войне все средства хороши. Но я не мог. Мой выход стал бы приговором для меня — и окончательным унижением для Николая.
Я смотрел на мальчика.
Он побледнел. Румянец исчез, оставив лицо белым, как мел. Губы сжались в тонкую нитку. Он понимал, что происходит. Его победу, его честную, умную победу обесценивали. Перемалывали в жерновах сословной спеси.
Ему говорили, что быть умным — стыдно.
— Спуститься, — приказал Ламздорф, указывая хлыстом на землю. — Немедленно.
Николай замер. На секунду мне показалось, что он откажется. Что сейчас случится бунт, и история пойдет по совсем другой колее. Он сжал кулаки. Взгляд его метнулся к солдатам, потом к парализованной свите, потом на меня.
Я едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Отступаем, чтобы перегруппироваться.
Николай медленно выдохнул. Плечи его, минуту назад расправленные крыльями победителя, опустились. Но не от слабости. Он словно надевал на себя тяжелый, невидимый панцирь.
Он молча спустился по ледяной аппарели. С каждым шагом его лицо становилось все более жестким, отчужденным. Маска возвращалась, но теперь она въедалась в кожу намертво.
— Я слушаю, генерал, — произнес он, подойдя к воспитателю и глядя не на него, а сквозь него. В ледяную пустоту.
— Вон отсюда, — бросил Ламздорф своей свите и застывшим зрителям. — Представление окончено! Расходитесь!
Толпа начала рассасываться. Люди уходили молча, чувствуя тяжесть момента. Праздник был убит.
Генерал повернулся к крепости. Он посмотрел на идеальные грани, на блестящий лед. Ему явно хотелось приказать солдатам растоптать это сооружение, сровнять с землей. Но он понимал, что ледобетон сапогом не возьмешь — понадобится лом и несколько часов работы. Это выглядело бы слишком мелочно даже для него.
— Запрещаю, — процедил он, брызгая слюной. — Запрещаю подходить к этому месту. Выставить караул. Если увижу вас, Николай Павлович, рядом с этой… кучей навоза, вы не выйдете из комнат до весны. И будете учить Закон Божий на коленях. Вам ясно?
— Так точно, генерал. Мне ясно, — голос Николая звучал глухо, механически. Никаких эмоций. Абсолютный ноль.
— А эту шваль, — Ламздорф махнул рукой в сторону притихших поварят и на меня, стараясь не смотреть в мою сторону, — гнать в шею. И чтобы духу их возле княжеских покоев не было. Марш во дворец!
Генерал развернулся и зашагал прочь, уверенный, что одержал верх. Он думал, что сломал волю.
Но я, стоя сбоку, видел глаза Николая.
В них не было слез. В них не было детской обиды.
Там был лед. Холодный, твердый лед, точно такой же, как на стенах его крепости.
Он смотрел в спину своему мучителю, и в этом взгляде я прочитал приговор. Не Ламздорфу. Всей этой прогнившей, тупой системе, где форма важнее содержания.
Он запоминал. Он записывал этот урок на подкорку. «Ты говоришь, что хитрость — это удел черни? Хорошо. Я стану самым главным, самым хитрым и самым жестоким представителем этой „черни“ на троне. Я заставлю вас всех ходить по струнке. И никто, слышишь, старый дурак, никто больше не посмеет сказать мне, что я играю в бирюльки».
Николай резко повернулся ко мне.
На мгновение маска треснула. Уголок рта дернулся.
— Спасибо за службу, рота, — тихо бросил он. — Разойтись.
И он пошел следом за генералом. Прямой как штык. Печатая шаг. Стук его сапог по расчищенной дорожке звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба чьих-то иллюзий.
Я остался стоять у опустевшей крепости. Пацаны-поварята, шмыгая носами, разбегались кто куда, радуясь, что их не выпороли.