— Я… читал, Ваше Величество. И размышлял.
Император проследил за его взглядом. Его голубые глаза скользнули по залу и остановились на темной нише, где стоял я в своем синем кафтане. Я не шевелился, но я чувствовал этот взгляд кожей. Как прицел снайпера.
— Читал, значит… — протянул Александр. — Хвалю. Умно. Нестандартно.
Он повернулся к Ламздорфу.
— Вы воспитали в нем интересное мышление, Матвей Иванович. Не ожидал.
Ламздорф поклонился, вытирая пот со лба.
— Рад стараться, Ваше Имп…
— Но сдается мне, — перебил его Александр, уже шагая прочь, — что методы ваши изменились. Весьма.
Вечером был парадный ужин. Я, разумеется, там не был, но слухи во дворце распространяются быстрее скорости света.
Александр I, прогуливаясь по галерее с флигель-адъютантом, остановился у окна и, глядя на заснеженную Неву, тихо спросил:
— Кто тот человек в синем кафтане, что стоял у восточной стены во время смотра?
Адъютант сверился с записной книжкой.
— Некий Максим фон Шталь, Ваше Величество. Числится смотрителем каминов и истопником. Утверждает, что инженер из Германии, документы украдены разбойниками.
Александр задумчиво побарабанил пальцами по стеклу.
— Инженер… Смотритель каминов… Любопытно. Николай смотрел на него, как на икону, когда отвечал про фашины. Присмотритесь к нему, князь. Очень внимательно присмотритесь.
В это же время в другом конце дворца Ламздорф пил коньяк стаканами, не чувствуя вкуса. Он тоже видел этот взгляд. И он, в отличие от Императора, понял всё сразу.
В его упорядоченном, жестоком мире появилась опухоль. Чужеродный элемент. Имя ему — Максим фон Шталь. Этот бродяга не просто учит мальчика ерунде. Он подрывает авторитет. Он ворует душу будущего Императора.
Ламздорф с хрустом раздавил в кулаке грецкий орех.
— Уничтожить, — прохрипел он в пустоту кабинета. — Раздавить. Вышвырнуть, как собаку.
Он еще не знал, как именно это сделает. Но он уже знал, что это будет не просто увольнение. Это будет казнь. Показательная казнь.
Я сидел в своей котельной, глядя на огонь, и чувствовал, как сгущаются тучи. Император заметил меня. Ламздорф возненавидел меня окончательно. Ставки выросли до небес.
Но рукав был чист. И Николай ответил про фашины.
— Раунд за нами, Коля, — прошептал я. — Но следующий бой будет без правил.
А где-то наверху, в своём кабинете Александр подписывал указ о формировании Лейб-гвардии Дворянской роты. Пора было выводить братьев из тепличных условий.
Ламздорф действовал не как солдат, а как придворный интриган — подло и расчетливо. Он не приказал выпороть просто так. Он решил меня просто уничтожить. Стереть.
Золотая табакерка с эмалью, принадлежавшая камергеру Нарышкину, пропала после обеда. Красивая вещица, дорогая. Скандал был громкий, но локальный.
Обыск начался как бы случайно. Прочесали лакейские, буфетную. А потом унтер-офицер с подозрительно бегающими глазками направился прямиком в мою клетушку в подвале.
— А ну-ка, немец, что у тебя там за трубой?
Я даже дернуться не успел. Он сунул руку в кучу ветоши и победно извлек сверкающий предмет.
— Ага! Попался, голубчик!
Меня скрутили мгновенно. Ударили под дых, заломили руки. Табакерка жгла мне глаза своим блеском. Это была классическая подстава. Настолько грубая, что становилось тошно.
Меня приволокли в канцелярию. За столом сидели двое офицеров внутренней стражи. Карл Иванович жался в углу, боясь поднять глаза. Он знал, что я не вор, но он также знал, чей это приказ.
Меня поставили на колени. Унизительно, грязно.
— Вор и есть, — лениво протянул старший офицер, ковыряя в зубах. — Дворянином прикидывался, а сам по карманам шарит. В рекруты его. Или на каторгу, если Нарышкин настоит.
— Дозвольте слово, — я поднял голову. Голос мой был хриплым, но спокойным. — Прошу проверить журнал караула.
Офицер удивленно поднял бровь.
— Журнал?
— Так точно. С полудня и до шести вечера я был в котельной северного крыла. Чинил колосник. Там был часовой, он делал записи. Я физически не мог быть в покоях Нарышкина.
— Ишь ты, грамотный… — усмехнулся офицер. — Журнал, говоришь? А может, ты подкупил часового? Или прокрался? Табакерка-то у тебя найдена. Факт налицо. А слова холопа против улики — пшик.
Я понял: это стена. Им не нужна правда. Им нужен приговор. Ламздорф все просчитал. Меня уничтожат тихо, по закону. И все мои дальнейшие доводы, которые я выстроил в свое железное оправдание их интересовать не будут.