Я понимал: одной ромашкой и проветриванием тут не обойтись. Ему нужен был якорь. Смысл. Причина вернуться в этот холодный, душный мир, где его ждали Ламздорф и муштра.
Я склонился к его уху, чувствуя жар, исходящий от кожи, как от перегретого процессора.
— Слушай меня, Коля, — зашептал я, меняя мокрую тряпку на его лбу. — Ты не имеешь права уходить. У нас не закрыт тикет. У нас дел по горло.
Он что-то простонал, ворочаясь. Глаза были полуоткрыты, но смотрели сквозь меня, в темноту бреда.
— Ты думаешь, ты просто мальчик, которого мучают линейкой? — я говорил тихо, но настойчиво, ввинчивая слова в его воспаленный мозг. — Нет. Я видел будущее, Ваше Высочество. Я читал логи твоего правления. Там, в моем времени, о тебе написаны гигабайты текста.
Я начал рассказывать. Но это были не сказки про Иванушку-дурачка и Серого Волка. Это была политическая биография, адаптированная под восприятие умирающего подростка.
— Тебя назовут «Рыцарем Самодержавия», Коля. Но не потому, что ты будешь махать мечом. А потому, что ты взвалишь на себя эту огромную, неповоротливую махину — Россию — и потащишь её на своих плечах. Ты станешь самым ответственным топ-менеджером в истории этой страны.
— Мене… джером… — выдохнул он, едва шевеля растрескавшимися губами.
— Управленцем. Хозяином, — перевел я. — Ты будешь единственным, кто не ворует. Представляешь? Вокруг будут тащить всё, что плохо лежит, брать взятки, пилить бюджет… А ты будешь стоять скалой. Ты будешь лично проверять сметы, ловить казнокрадов за руку и отправлять их чистить снег в Сибирь. Ты будешь ненавидеть ложь и бардак больше всего на свете.
Я смочил его губы водой.
— Ты наведешь порядок в базе данных, Коля. Законы… Сейчас у нас законы — это куча противоречивых указов, в которых черт ногу сломит. А ты посадишь сотни писарей, найдешь умнейших юристов, вернешь Сперанского… И ты соберешь «Полное собрание законов». Ты кодифицируешь этот хаос. Ты сделаешь так, что у Империи появится четкий, понятный интерфейс. Свод Законов. 45 томов порядка. Понимаешь? Ты — системный архитектор.
Он затих, перестав метаться. Дыхание оставалось тяжелым, но он слушал. Мой голос стал для него путеводной нитью в лабиринте горячки.
— А еще ты построишь железную паутину, — продолжал я, смачивая очередной раз тряпку на лбу. — Рельсы. Чугунные дороги, по которым поедут паровые машины. Из Петербурга в Москву. Прямо, как стрела. Ты соединишь эту страну железом и паром. Ты начнешь строить заводы, когда все вокруг будут твердить, что нам достаточно сохи и лаптей. Ты — отец русской индустриализации, слышишь? Ты инженер на троне.
Его пальцы слабо сжали мою ладонь. Рефлекс. Но я почувствовал отклик.
— И самое главное… — я наклонился еще ниже. — Ты будешь готовить свободу.
В 1810 году это слово было опасным. Но здесь, в полутьме, оно звучало как молитва.
— Ты будешь ненавидеть рабство. Ты назовешь крепостное право злом. Ты создашь девять секретных комитетов, Коля. Девять! Ты будешь искать способ разорвать эту цепь так, чтобы не взорвать страну. Ты подготовишь почву. Ты сделаешь всё, чтобы твой сын смог эту свободу дать. Ты будешь государственником до мозга костей. Ты будешь держать эту страну, не давая ей развалиться на куски, когда вся Европа будет пылать в революциях. Ты будешь тем болтом, на котором держится конструкция моста во время урагана.
Я видел, как меняется его лицо. Гримаса боли разглаживалась. Он не слышал, но его сознание слушало историю о великом человеке, и этот человек был им самим. Это давало цель.
— Но знаешь, в чем баг той версии истории? — прошептал я. — В том, что тебя там сломали. Ламздорф и прочие… Они сделали тебя суровым, подозрительным. Тебя назвали «Палкиным», потому что ты верил только в дисциплину. Ты был одинок, Коля. Чертовски одинок на вершине.
Я сжал его руку сильнее.
— Но мы здесь, чтобы это пропатчить. Мы перепишем код. Если ты выживешь… Если ты сейчас пошлешь эту смерть к черту… Мы сделаем всё это гораздо раньше. И лучше.
В его глазах, блестящих от лихорадки, на секунду проступила ясность.
— Раньше?.. — прохрипел он.
— Да. Зачем ждать тридцать лет, чтобы построить железную дорогу? Мы начертим её через пять. Зачем копить законы в пыльных столах? Мы внедрим их сразу. Мы отменим рабство не трусливо, оглядываясь на помещиков, а инженерно — так, чтобы это работало.