Я говорил горячо, убежденно, вкладывая в слова всю свою волю.
— Я здесь, Коля. Я помню чертежи. Я знаю, где лежат грабли, на которые ты наступил в той истории. Я подскажу. Я буду твоим справочником, твоей Википедией, твоим вторым процессором. Мы вырвем тебя из лап Ламздорфа. Ты не станешь солдафоном. Ты станешь Творцом. Великим Инженером Империи.
Повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Казалось, сама Смерть остановилась послушать этот безумный бизнес-план по реконструкции России.
— Инженер… Империи… — он повторил эти слова, цепляясь за них, как утопающий за круг.
— Да, — твердо сказал я. — Но для этого надо дышать. Дыши, черт тебя подери! У тебя работы на сто лет вперед, а ты собрался откинуть копыта от простуды? Не утверждаю такой проект. Отказ.
Он глубоко, судорожно вздохнул. Потом еще раз. Воздух со свистом вошел в воспаленные легкие.
— Я… не утвер… ждаю… смерть, — еле слышно прошептал он. И уголки его губ дрогнули в слабой, вымученной улыбке.
Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня последние часы, чуть отпускает. Он принял вызов. Он нашел причину. Файл «Будущее.exe» был успешно загружен в оперативную память. Теперь системе оставалось только перезагрузиться.
К утру четвертого дня мне стало ясно: он вытянул. Дыхание стало глубже, хрипы ушли ниже, а кожа перестала быть пергаментной. Он спал. Это был сон живого человека, а не кома.
Я вернулся в котельную шатаясь, как пьяный матрос. Но спать не мог. Адреналин отпустил, оставив после себя звенящую пустоту и зуд в руках. Мне нужно было что-то сделать. Что-то материальное. Доказательство того, что жизнь продолжается.
Я выгреб из своего тайника — жестяной коробки из-под чая, спрятанной за кирпичом, — всё, что успел натаскать за эти месяцы. Обломки пружин, шестеренки от карманных часов, которые Карл Иванович списал потому, что «мастер сказал — починке не подлежит».
Мастер был идиот. Или просто ленивый.
Я сел на корточки у открытой топки. Огонь давал свет, тепло и ощущение кузни.
— Ну что, Франкенштейн, соберем монстра? — пробормотал я, надевая на глаз обломок линзы от очков, примотанный проволокой к голове.
Инструменты были кустарными. Пинцет я сделал из расплющенной медной жилы, отвертку выточил о кирпич из гвоздя. Это был ювелирный хардкор.
Я взял пустую банку из-под армейских сухарей. Жесть была грубовата, но ножницы по металлу (украденные у Ерофея на пару часов) справились. Я вырезал корпус. Каплевидный, чуть угловатый, как полигональная модель в старой игре.
Крылья — из латунной пластинки. Тонкие, гибкие. Я выбивал на них перья тупым гвоздем, стараясь придать фактуру.
— Это будет не боинг, — бурчал я, подгоняя оси. — Это будет орнитоптер. Леонардо бы прослезился.
Самое сложное — механика. Мне нужно было преобразовать вращательное движение раскручивающейся пружины в возвратно-поступательное махание крыльев. Кривошипно-шатунный механизм. Микроскопический.
Мои пальцы, в той жизни привыкшие к клавиатуре и тачпаду, а теперь огрубевшие от лопаты, вспомнили что-то древнее. Моторику. Как паять плату, как менять термопасту, как крутить гайки. Руки помнили.
Я возился до рассвета. Глаза слезились от напряжения.
Внутрь корпуса я впихнул еще один модуль — звуковой. Валик с выступами, который при вращении цеплял набор стальных проволочек разной длины, припаянных к корпусу. Музыкальная шкатулка на минималках.
Когда я закончил, передо мной стояло нечто странное. Размером с воробья, но выглядело как киберпанк-голубь, собранный на свалке. Жесть блестела в свете огня, медь хвоста отливала красным.
Я повернул ключ. Пружина сжалась с приятным щелчком.
Отпустил.
«Дзынь-трррр…»
Крылья дернулись вверх-вниз. Резко, механически, но ритмично. А внутри что-то скрипнуло и выдало серию звуков: «Тинь-тинь-тирьям…».
Это было ужасно далеко от соловьиной трели. Это звучало как умирающий модем. Но это работало.
— Живое… — выдохнул я, чувствуя глупую, детскую радость.
Я пронес его в кармане, завернутым в тряпицу. В покоях было тихо. Сиделка опять клевала носом — бесполезное существо, биоробот с функцией «сидеть».
Я поставил птицу на лакированный столик у изголовья. В пятно света от ночника. Желтый луч упал на полированную жесть, и механический воробей засиял, как маленькое сокровище.
Я завел пружину до упора и отпустил тормоз.
«Вжжжж… Тинь-тинь-тирьям…»
Крылья захлопали.
Николай открыл глаза.
Сначала он смотрел расфокусировано. Мутный взгляд, желтые круги под глазами — печать болезни еще лежала на нем. Но потом фокус нашел источник звука.