Я взял пистолет в руки. Внешне — такой же. Немного потертая насечка на рукояти, темное дерево, благородная патина времени. Но стоило мне взять его на вес, как внутренний гироскоп тревожно дзынькнул.
Баланс был чуть иным.
Я поднес оружие к глазам, делая вид, что сдуваю пылинку с кремневого замка.
— Ах ты ж сука… — выдохнул я едва слышно. Савва дернулся, испуганно косясь на меня.
Это была не пылинка. Это был «баг» в железе. Хардверная проблема, созданная намеренно.
Ось ствола была смещена. Едва заметно, на доли миллиметра, но она уходила вправо относительно прицельной планки. Дефект посадки или результат падения в далеком прошлом — неважно. Важно то, что на дистанции в десять шагов пуля уйдет в «молоко» сантиметров на двадцать. А на двадцати шагах — можно хоть в слона стрелять, не попадешь.
Я скосил глаза на Ламздорфа. Генерал стоял метрах в двадцати, сложив руки на груди. Он улыбался. Это была улыбка режиссера, который уже утвердил сценарий провала, раздал роли и теперь ждет, когда бездарный актер выйдет на сцену, чтобы опозориться под софитами.
Он хотел снова смешать Николая с грязью. Показать: «Смотрите, он мажет! Он не способен попасть даже в сарай!». Это была психологическая атака. Если ты раз за разом промахиваешься, ты начинаешь сомневаться не в оружии, а в себе. Ламздорф бил по самооценке.
У меня было секунд десять. Может, пятнадцать, пока генерал наслаждается предвкушением.
— Чего копаешься, немец? — зашептал Савва, видя, что я замер над столом. — Давай скорей, барин ждёт. Замерзнут, осерчают…
— Тихо, Савва. Операция на открытом сердце.
Я действовал на рефлексах. Мозг отключил эмоции, оставив только сухую калькуляцию движений. Хирургия. Минимально инвазивное вмешательство.
На столе, среди ветоши и банок с маслом, валялись лучины для розжига фитилей. Я мгновенно отломил крошечный кусочек. Щепка. Мусор.
Ноготь большого пальца сработал как стамеска. Я обточил щепку, превращая её в тончайший клин. Микронная толщина. Почти прозрачная пластинка древесины.
Восемь секунд.
Я не поднимал головы, чувствуя, как тяжелый, свинцовый взгляд генерала сверлит мне затылок. Если он заметит — мне конец. Это саботаж. Порча казенного имущества. Каторга.
Семь.
Я незаметно нажал на фиксатор ствола, чуть приподнимая его в ложе. Образовалась щель. Микроскопический зазор.
Шесть.
В левой руке я сжимал кусочек воска — каплю, которую сковырнул с печати на коробке с патронами еще минуту назад. Я грел его дыханием, катая между пальцами. Он стал мягким, податливым.
Пять.
Я вложил щепку-клинышек между стволом и деревом ложа, с левой стороны. Компенсация. Если ствол смотрит вправо, надо его искусственно «отжать» влево. Грубая механика, но на один выстрел хватит.
Четыре.
Щепка встала на место. Теперь фиксация.
Три.
Я вдавил мягкий воск в щель, закрепляя свой «имплант». Воск застынет на морозе мгновенно, как цемент.
Два.
Я с нажимом вернул ствол на место. Щелк. Едва слышный звук металла о дерево.
Один.
Я провел масляной тряпкой по стволу, стирая следы своих пальцев и возможные крошки воска.
Всё. Патч установлен. Система обновлена на горячую.
— Готово, — громко сказал я, выпрямляясь. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски глухими ударами. Я чувствовал, как по спине, несмотря на мороз, ползет струйка пота.
Ламздорф даже не шелохнулся. Он был уверен в своей «подготовке». Он думал, я просто туплю с пороховницей.
Я взял пистолет. Теперь он лежал в руке иначе. Правильно. Ось выровнялась. Конечно, это не снайперская винтовка, и разброс всё равно будет, но теперь хотя бы вектор силы совпадал с вектором взгляда.
Я подошел к Николаю.
Юный князь стоял, переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться. Лицо его было бледным, сосредоточенным, но в глазах я видел тоску обреченного. Он знал, что Ламздорф не дает простых задач. Он ждал подвоха, но не знал, откуда прилетит.
— Ваш инструмент, Ваше Высочество, — официально произнес я, протягивая ему пистолет рукоятью вперед.
Наши пальцы соприкоснулись на промороженной стали. Его рука была ледяной, кожа жесткой от холода. Я на долю секунды сжал его кисть. Чуть сильнее, чем требовал этикет. Это был сигнал. Пинг.
Я наклонился к нему, делая вид, что поправляю обшлаг рукава, чтобы не мешал прицеливанию.
— Целься как обычно, — шепнул я одними губами, так тихо, что ветер тут же унес слова, но Николай их услышал. — Не правь. Я всё исправил.
Николай замер. Он вскинул на меня глаза. В расширенных зрачках на долю секунды мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось осознанием.