Он понял.
Он не знал, что именно было не так. Он не видел кривого ствола. Но он поверил мне. Он понял, что я вмешался. Что я снова влез в код этой проклятой матрицы, чтобы подыграть ему. В этой ледяной пустыне, под надзором ненавистного генерала, у него был союзник.
Техподдержка была на линии.
Его пальцы крепче сжали рукоять. Плечи распрямились. Дрожь ушла.
Он медленно повернулся к мишени — грубо сколоченному щиту из досок с нарисованным углем кругом, который сейчас качался на ветру метрах в тридцати.
Ламздорф усмехнулся, предвкушая промах.
Николай поднял пистолет. Плавно. Уверенно. Как на чертеже. Линия руки — продолжение линии ствола.
«Давай, Коля, — мысленно взмолился я. — Не подведи мой восковой патч. Покажи ему, где раки зимуют».
Сорок шагов.
Для современной винтовки — это дистанция для плевка. Для гладкоствольного дуэльного пистолета начала девятнадцатого века — это, черт возьми, вызов. Почти лотерея. На таком расстоянии пуля — свинцовый шарик, не идеально круглый и летящий по траектории, известной одному лишь богу баллистики, — уже начинает жить своей жизнью. Ветер, температура ствола, качество пороха, дрожание руки — любой из этих факторов превращает выстрел в «молоко».
Попасть в ростовую мишень — зачет. Попасть в круг — мастерство. Попасть в центр? Это уже из области статистики и божьего промысла.
Или хорошей инженерной подготовки.
Николай замер. Он встал в стойку, которую в него вбивали годами: правым боком к цели, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, левая заложена за спину. Классика. Обычно в этой позе он выглядел как деревянный болванчик, напуганный окриками инструкторов. В его плечах всегда жило напряжение, в ожидании язвительного замечания.
Но не сейчас.
Я смотрел на него и не узнавал. Не было больше пугливого подростка. Исчезла зажатость. Он расфокусировал взгляд, глядя сквозь ветер, сквозь снежную крупу, прямо в черный круг, нарисованный углем на досках. Дыхание его стало глубоким. Пар вырывался изо рта облачками — вдох, пауза, выдох.
Я знал это состояние. Поток.
Когда ты пишешь код, и мир вокруг исчезает. Есть только ты, клавиатура и логика процесса. Когда ты чертишь схему, и рука сама знает, куда вести карандаш. Николай поймал этот дзен. Он был сейчас не здесь, на продуваемом всеми ветрами полигоне, под злобным взглядом Ламздорфа. Он был в своей внутренней вселенной, где существуют только идеальные линии и баллистические кривые.
Он доверял мне. Доверял моему грязному воску и микроскопической щепке, вбитой в ложе. Он знал, что что бы не хотел устроить генерал — я это исправил.
— Огонь! — лениво скомандовал Ламздорф, заранее кривя губы в усмешке.
Рука Николая замерла. Ни движения. Ствол слился с линией горизонта.
Щелчок.
Кремень ударил по огниву. Это самая противная часть стрельбы из кремневого оружия — задержка. Между нажатием на спуск и выстрелом есть крошечная, но ощутимая пауза. Вспышка на полке, пшик, и только потом — основной заряд. Многие стрелки в этот момент инстинктивно дергают рукой, сбивая прицел.
Николай стоял как гранитный монумент самому себе.
БАХ!
Выстрел ударил по ушам сухо и резко. Словно кто-то с силой разорвал над ухом лист кровельного железа. Облако грязно-белого дыма, пахнущего серой и сгоревшей селитрой, вырвалось из ствола и тут же было подхвачено ветром, поплыло в сторону, как маленький, плотный призрак.
Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.
Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:
— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!
Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.
Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…
— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!
Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.
Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.
Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».