Я позволил себе выдохнуть. Адреналиновый приход ударил в голову, колени чуть дрогнули. Получилось. Мы хакнули физику.
Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.
Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.
Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.
Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.
— Дайте сюда! — рявкнул он.
Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.
Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.
Ничего. Оружие как оружие.
Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.
Он начал осматривать ложе. Щупать дерево. Его палец в дорогой лайковой перчатке скользнул по стыку металла и ореха. Замер.
Он нащупал.
Генерал соскреб ногтем крошечный кусочек воска. Подцепил ногтем край моей щепки-импланта. Едва заметной, потемневшей от пороховой гари, но существующей.
Его лицо побагровело. Вены на висках вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Он понял. Механическое вмешательство. Корректировка угла. Тонкая, наглая, ювелирная работа прямо у него под носом.
Медленно, очень медленно, словно башня тяжелого орудия, голова генерала начала поворачиваться в мою сторону.
Я стоял у стола, спокойно протирая шомпол тряпкой. Мои движения были размеренными и будничными. Я не прятал взгляд. Я смотрел прямо на него.
Наши взгляды встретились. Это был поединок, почище любого дуэльного выстрела.
В глазах Ламздорфа плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Он хотел бы испепелить меня на месте. Растереть. Уничтожить. Он понимал, что это я. Больше некому. Савва туп как пробка, Николай в механике пока еще ученик, а я… Я тот самый «инженер», который вечно лезет куда не просят.
Его рот открылся. Я видел, как на губах вскипают слова обвинения. «Вредительство!», «Порча казенного имущества!», «Кто разрешил⁈». Он хотел заорать, приказать схватить меня, выпороть, сгноить.
Но в моих глазах не было страха. Там было ледяное спокойствие. И еще там было презрение. Тихое, бесконечное презрение человека из будущего к самодуру из прошлого.
Я смотрел на него и как будто говорил: «Ну давай. Скажи это. Обвини меня. Скажи всем этим господам офицерам, что ты, боевой генерал и воспитатель будущего императора, намеренно подсунул мальчику испорченный пистолет, чтобы унизить его. Скажи, что ты нашел восковую заплатку, которая исправляет твой саботаж. Признайся прилюдно в низости».
Ламздорф замер с открытым ртом. Воздух со свистом вырывался из его груди.
Это был пат. Цугцванг.
Любое слово против меня сейчас стало бы приговором ему самому. Обвинить меня в починке — значит признать факт поломки. Признать поломку — значит объяснить, почему он дал сломанное оружие Великому Князю.
Он стоял, сжимая пистолет. Его кадык дергался. Он проглотил свой крик. Проглотил свою ярость вместе с желчью.
— Чистить… — прохрипел он наконец, бросая пистолет на стол прямо передо мной. Оружие звякнуло о металл масленки. — Плохо вычищено. Ствол… ствол грязный.
Это было жалко. Это было отступление, прикрытое фиговым листком придирки.
Я спокойно взял пистолет. Провел тряпкой по еще теплому металлу, стирая свой «патч» вместе с воском. Улика исчезла.
— Виноват, ваше превосходительство, — ответил я ровным, безэмоциональным голосом. — Почистим. Сажа — она такая. Въедливая.
Ламздорф смерил меня взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной смерти, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал к саням.
Он проиграл этот раунд. И он знал это. А Николай, стоявший чуть поодаль, смотрел на удаляющуюся спину воспитателя, потом на меня, и в его глазах светилось понимание.