Угроза была настолько реальной, что я физически ощутил её вкус. Металлический привкус крови и старой меди во рту.
Это не блеф. Это не игра на публику. Ламздорф устал от полумер. Он понял, что административно меня не задавить — за мной Николай. Поэтому он решил проблему радикально. Нет человека — нет проблемы. Сталинский принцип, который изобрели задолго до Иосифа Виссарионовича.
Мое сердце колотилось где-то в горле, набивая бешеный ритм: тум-тум-тум. Адреналин заливал тело обжигающей волной. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Бей или беги. Инстинкт вопил: «Беги! Он убьет тебя прямо здесь!».
Но разум, мой холодный, циничный разум айтишника, привыкшего к стрессу дедлайнов, перехватил управление.
Нельзя показывать страх. Страх — это запах, который хищники чуют за версту. Если я дрогну, если начну умолять или, наоборот, истерично угрожать в ответ — он поймет, что я сломался. Что я обычный маленький человек, которого можно раздавить.
Я заставил себя стоять смирно. Выпрямил спину. Сделал лицо каменным, непроницаемым, как ледяная стена нашего форта.
— Я услышал вас, ваше превосходительство, — произнес я. Мой голос прозвучал сухо, без эмоций. Словно я принимал заказ на дрова.
Я не стал спорить. Не стал спрашивать «за что?». Не стал напоминать про закон. С убийцами не дискутируют о юриспруденции.
Я поклонился. Коротко и резко. Это был не поклон слуги. Это был кивок дуэлянта, принимающего вызов, но соблюдающего формальный этикет.
— Спокойной ночи, — добавил я.
Ламздорф ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо него. Я чувствовал его взгляд спиной — тяжелый и давящий, прожигающий сукно кафтана.
Я шел к выходу.
Шаг. Еще шаг.
Ноги предательски дрожали, наливаясь свинцом. Каждая клетка тела кричала: «Беги! Рвани со всех ног! Спрячься!». Воображение рисовало, как он сейчас выхватит пистолет и выстрелит мне в затылок. Или как из бокового коридора выскочат его подручные с удавкой.
Но я считал.
Один. Два. Три.
Бег — это паника. Паника — это потеря контроля. А потеря контроля сейчас равна смерти. Если я побегу, я подтвержу, что я — дичь. А я не дичь. Я игрок. Пусть загнанный в угол, пусть с плохими картами, но игрок.
Четыре. Пять. Шесть.
Я заставлял себя размеренно ставить ноги на грязный пол. Скрип-скрип. Стук подошв эхом отдавался под сводами. Я шел к своей котельной, как на эшафот, понимая, что туториал действительно закончился. Началась игра на выживание. Уровень сложности: «Кошмар».
Три дня.
Семьдесят два часа.
Он дал мне время не из милосердия. Он дал мне время, чтобы страх сожрал меня изнутри. Чтобы я сам собрал вещи и сбежал, поджав хвост.
Я завернул за угол, вышел из зоны видимости генерала и только тогда позволил себе прислониться к холодной стене и шумно выдохнуть. Меня била крупная дрожь.
Три дня.
Глава 11
В мире разработки программного обеспечения дедлайн — это красная черта в календаре. Если ты не успел выпустить релиз, менеджер насупится, клиент поворчит, а команда лишится квартальной премии. Неприятно, но не смертельно. Никто не придет к твоему столу с монтировкой, чтобы физически объяснить тебе концепцию просрочки.
В мире генерала Ламздорфа понятие «проштрафиться со сроками» имело совсем иной, летальный смысл. Он дал мне три дня. Щедрый жест, достойный античного тирана, который наслаждается страхом жертвы.
Я был наивен. Я думал, что у меня есть этот буфер. Я думал, что правила игры соблюдаются, даже если игра идет на выживание. Три дня — это вагон времени. Можно спланировать маршрут, собрать припасы, попрощаться с Николаем, в конце концов.
Реальность внесла свои правки в мой тайм-менеджмент уже через двадцать четыре часа.
Я шёл по техническому переходу западного крыла. Это была изнанка дворцовой роскоши — длинная, пахнущая сырой штукатуркой и мышиным помётом кишка, где вечно шёл какой-то вялотекущий ремонт. Зимний дворец — это организм, который постоянно перестраивал сам себя. Здесь подпирали просевшие своды, там меняли прогнившие лаги. Вечная стройка, пыль и шум молотков. В общем то, как и в XXI веке, когда ты заезжаешь в новостройку — чувство соседа с перфоратором постоянно.
Леса стояли вдоль правой стены, уходя в темноту потолка. Массивные конструкции из почерневшего дерева.
Я шёл быстро, погруженный в свои мысли. В голове крутились схемы. Бежать? Куда? Без паспорта, без денег (мой серебряный рубль давно разменян), с лицом, которое запомнил каждый второй лакей? Это самоубийство. Остаться? Это гарантированная смерть.