— Значит, немец? — тихо спросил он, не оборачиваясь.
В глубине кабинета, почти сливаясь с полумраком бархатных портьер, стоял человек. Без эполет, в скромном вицмундире без знаков различия. Это был не министр и не генерал. Это была личная Тень императора — граф Аракчеев, выполнявший поручения, которые нельзя было доверить никому.
— Так точно, Ваше Величество, — голос графа был сух и бесстрастен, как шелест страниц в архиве. — Максим фон Шталь. Документов при себе не имеет, утверждает, что ограблен разбойниками под Нарвой. По штату числится истопником и смотрителем каминов во флигеле Великих Князей.
Александр усмехнулся своему отражению в темном стекле.
Истопник.
Неделю назад, на смотре, его брат Николай — этот затравленный волчонок, который раньше боялся собственной тени и при виде Императора впадал в ступор, — вдруг заговорил о фашинах и апрошах. Заговорил не заученными фразами из устава, а с пониманием сути. В его глазах Александр увидел не страх, а мысль. Дерзкую, инженерную мысль.
Это было превращение, достойное Овидия. И Александр слишком хорошо знал своего брата и тем более генерала Ламздорфа, чтобы поверить, будто это чудо педагогики совершил старый прусский солдафон.
— Что удалось узнать? — Александр отошёл от окна и сел в кресло, жестом позволив Тени приблизиться.
Аракчеев положил на стол тонкую папку.
— Личность крайне любопытная, Ваше Величество. Появился из ниоткуда. Сначала его приняли за беглого или юродивого. Но потом… — граф раскрыл папку. — Он перестроил печи в северном крыле. Карл Иванович, управляющий, божится, что расход дров упал втрое, а тепла стало больше. Говорит, использовал какую-то «хитрую немецкую тягу».
Александр кивнул. Экономия дров — это хорошо, но это дело хозяйственное.
— Дальше интереснее, — продолжил Аракчеев. — Вы помните болезнь Великого Князя Николая Павловича на прошлой неделе? Горячка, бред.
— Помню. Виллие докладывал, что спас брата кровопусканием и молитвами.
— Виллие лжёт, — спокойно произнёс Аракчеев.
Бровь Императора слегка приподнялась. Обвинить лейб-медика во лжи — это серьёзно.
— Мои люди опросили слуг. Ночных сиделок. Прачек. Картина складывается иная. Когда Яков Васильевич уходил спать, этот «истопник» проникал в покои. Он открывал окна, проветривая помещение…
— Открывал окна больному в жару? — удивился Александр. — Это же верная смерть по всем канонам.
— И тем не менее. К утру жар спадал. Он поил его отварами, запрещал ставить горчичники. Фактически, Ваше Величество, он выходил Николая Павловича вопреки лечению ваших врачей. Мальчик выжил не благодаря Виллие, а благодаря этому Максиму.
Александр побарабанил пальцами по столешнице. Спас жизнь. Это уже не просто «интересно». Это создает узы, покрепче кровных.
— И, наконец, обучение, — Аракчеев достал последний лист. — Часовые докладывают, что часто видели свет в котельной по ночам. Великий Князь сбегал туда. Они чертили. Спорили. Строили какие-то модели из мусора. Солдаты слышали слова: «рычаг», «баллистика», «гальванический ток».
Император прикрыл глаза. Картина сложилась.
В подвале Зимнего дворца завелся прогрессор. Человек, который не просто чистит трубы, а чистит мозги. И мозги не кому-нибудь, а будущему Наследнику (Александр прекрасно знал, что Константин престола не примет, и трон светит именно Николаю).
Александр протянул руку к другой бумаге, лежавшей на краю стола. Это был донос от Ламздорфа. Написанный истеричным слогом, он пестрел словами «развращение», «чернокнижие», «губительное влияние простолюдина», «подозрение в шпионаже». Генерал требовал выслать, наказать, уничтожить.
Император брезгливо взял письмо двумя пальцами, словно дохлую мышь, и бросил в камин. Бумага вспыхнула, сворачиваясь в чёрный пепел.
— Ламздорф боится, — констатировал Александр. — Он чувствует, что теряет власть над мальчиком. И винит в этом истопника.
Он встал и медленно прошёлся по кабинету, остановившись у большого портрета Петра Великого. Первый Император смотрел с холста яростно и требовательно, сжимая в руке эфес шпаги.
«Забавно, — подумал Александр, встречаясь взглядом с прадедом. — История любит рифмы. Ты нашёл своего Франца Лефорта в Немецкой слободе. Ты пил с ним пиво, курил трубку и учился строить потешные полки, пока бояре крестились и плевались. А мой брат? Мой брат нашёл своего Лефорта в кочегарке».
Ситуация была пикантной. С одной стороны — безродный бродяга неизвестного происхождения. С другой — угасающий интеллект Ламздорфа и его палочная педагогика.