Тишина длилась семнадцать секунд.
Я считал. Привычка из прошлой жизни, когда сервер перезагружается после критического обновления, и ты смотришь на мигающий курсор, гадая: поднимется или придется ехать в дата-центр посреди ночи? Один удар сердца — секунда. Тум-тум.
Александр встал. Он прошелся к высокому окну, выходящему на Дворцовую площадь. Там, внизу, крошечные и игрушечные, маршировали солдаты караула, чеканя шаг по припорошенной снегом брусчатке. Император смотрел на них, но видел, кажется, что-то совсем иное.
— Мне донесли, что генерал Ламздорф организовал подлог с табакеркой, — произнес он вдруг. Голос звучал негромко, словно он размышлял вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. Он не обернулся, и я видел только его профиль и идеально прямую спину.
Внутри у меня все сжалось. Он знает. Черт возьми, он знает даже такие мелочи.
— Мне донесли, что на тебя «случайно» чуть не упала балка, — продолжил он тем же ровным тоном, от которого мороз продирал по коже сильнее, чем от сквозняков в моем подвале. — Весьма… своевременная строительная неудача, не находишь?
Я молчал. Что тут скажешь? Комментировать действия генерал-адъютанта в присутствии Императора — это как обсуждать баги в коде с генеральным директором, который сам этот код и писал.
Александр помолчал еще секунду, барабаня пальцами по подоконнику.
— А также мне донесли, что мой брат Николай впервые за четыре года воспитания продемонстрировал самостоятельное мышление, — он наконец повернулся ко мне. — Причем не абы какое, а инженерное. Практическое и полезное.
На его лице появилась улыбка. Не та дипломатическая маска, которую я видел на портретах и гравюрах в учебниках истории. Это была человеческая улыбка. Чуть усталая, чуть грустная, какая бывает у опытного хирурга, который только что поставил верный, но сложный диагноз, и теперь гадает: вытянет больной терапию или нет?
Он шагнул ко мне. Медленно, сокращая дистанцию, вторгаясь в мое личное пространство. Запах дорогого табака и какой-то едва уловимой парфюмерии стал сильнее.
— Мне плевать, кто ты, фон Шталь — или как тебя на самом деле зовут, — произнес он почти шепотом. Так говорят с сообщником перед ограблением банка. — Шпион? Ты слишком глуп для шпиона — шпион не привлекает к себе внимания, не чинит печи и не лезет в воспитатели к Великим князьям. Масон? Масоны, конечно, любят циркуль и молоток, но они не марают руки сажей. Беглый каторжник?
Он хмыкнул, оглядывая меня с ног до головы, зацепившись взглядом за мои руки — грубые, с въевшейся в поры угольной пылью, которую не брало никакое мыло.
— Каторжники не говорят на трех языках с безупречной грамматикой, мой друг. И уж точно не разбираются в физике твердых тел лучше моих академиков.
Я сидел, боясь вдохнуть лишний раз. Он разделал меня. Просто и безжалостно. Все мои легенды, все мои попытки создать видимость — всё полетело в корзину.
— Я не знаю, откуда ты взялся, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. Взглядом, который нельзя выдержать, но и отвести невозможно. — Но я вижу, что ты делаешь с моим братом. И мне это нравится. Впервые за годы Николай перестал бояться. Он начал думать. Он начал… строить.
Он сделал паузу, и его лицо на миг стало жестким.
— Это дорогого стоит, Максим. Дороже, чем золотая табакерка Нарышкина. Дороже, чем спокойствие Ламздорфа.
Меня накрыло. Как цунами. Это был не страх. Это было колоссальное облегчение. Меня не убьют. Меня не сошлют. Меня… поняли?
Я ждал расстрельной статьи, а получил помилование.
Александр вернулся к столу. Он взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать. Скрип пера по бумаге в тишине кабинета казался оглушительным.
— Вот что будет, — сказал он, не поднимая головы. — Ты переберешься из подвала. Хватит с меня этой романтики. Получишь комнату при флигеле, нормальное жалование и статус личного помощника Николая по учебной части. Официально — механика и инженерное дело. Грамоту подготовят в канцелярии к утру.
Я моргнул. Что? Личный помощник? Это же… легализация. Полная и безоговорочная.
— Ламздорф получит указание не чинить тебе препятствий, — продолжил Император, ставя размашистую подпись. — Я найду слова, чтобы объяснить ему новую диспозицию.
Он поднял глаза и протянул мне листок. Маленький клочок плотной бумаги с несколькими строчками.
— Если будет чинить — пишешь мне лично, вот по этому адресу.
Я машинально взял листок. Пальцы Александра на мгновение задержались, не отпуская бумагу. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла, словно её стерли ластиком. Голос упал на несколько градусов, превратившись из бархата в холодную сталь клинка.