— Но запомни, фон Шталь. Я даю тебе шанс только потому, что вижу пользу. Если польза кончится — кончишься и ты.
У меня перехватило дыхание. Вот он, тот самый Александр. Благословенный и Жестокий.
— Не Ламздорф тебя уберет — я, — прочеканил он каждое слово. — И это будет тихо. Быстро. И окончательно. Никаких падающих балок. Просто ты исчезнешь, как будто тебя никогда и не было. Мы поняли друг друга?
В горле пересохло. Я сглотнул, чувствуя, как дергается кадык.
— Поняли, Ваше Величество, — выдохнул я. — Абсолютно.
Я поклонился. Не так, как кланяется холоп, ломая шапку. Я поклонился с достоинством, как кланяется наемник, заключивший самый выгодный и самый опасный контракт в своей жизни.
Александр кивнул, теряя ко мне интерес. Он снова стал Императором, у которого дел по горло, а тут какие-то истопники.
— Ступай.
Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. Адъютант за дверью покосился на меня с удивлением — видимо, ожидал, что меня выведут под конвоем.
Я шел по бесконечному коридору Зимнего дворца. В кармане, прижатом к бедру, жгла ладонь бумажка с секретным адресом. Это была не просто страховка. Это был прямой канал связи с верховной властью.
В голове звенела, перекрывая шум крови в ушах, одна единственная, пронзительная и оглушительная мысль: «Я только что получил доступ к системе. Пароль администратора. Полный карт-бланш».
Бумага имеет свой вес. И я сейчас не про граммы на квадратный метр, а про ту кинетическую энергию, которой обладает лист веленевой бумаги, украшенный размашистой подписью «Александр» и припечатанный красным воском.
Этот документ лег на полированный стол генерала Ламздорфа не как письмо, а как лезвие гильотины, опускающееся на шею осужденного. С тем особым звуком, с которым закрывается крышка гроба над чьими-то амбициями.
Я стоял у двери, стараясь слиться с косяком, и наблюдал за физиономией генерала. Это было шоу, достойное билетов в первый ряд. Матвей Иванович читал текст. Потом перечитывал. Его глаза бегали по строчкам, словно он пытался найти там скрытый шифр или приписку «шутка».
С каждым проходом каретки его взгляда цветовая гамма его лица менялась. Сначала оно налилось густым, свекольным багровеем — стадия гнева. Затем, когда смысл слов «оказывать всяческое содействие» и «личная ответственность» дошел до подкорки, багровый сменился нездоровой синевой венозного застоя. И, наконец, когда он осознал, что его власть над «истопником» аннулирована высшей инстанцией, лицо приобрело оттенок мокрого асфальта. Мертвенно-серый.
Он медленно оторвал взгляд от бумаги. В его глазах была пустота человека, у которого только что отформатировали жесткий диск со всеми наработками за десять лет.
— Вы свободны, — прохрипел он, не глядя на меня. — Ступайте. Распоряжения… будут даны.
Я не стал злорадствовать. Я не стал улыбаться или говорить «я же говорил». Я просто четко, по-военному развернулся через левое плечо.
— Слушаюсь, Ваше Превосходительство.
Выходя из кабинета, я чувствовал спиной, как он сверлит меня взглядом. Но теперь этот взгляд был безопасен. У змеи вырвали ядовитые зубы. Теперь она могла только шипеть.
Моя новая локация разительно отличалась от предыдущего места пребывания.
Хозяйственный флигель — это, конечно, не Зимний дворец в его парадном понимании. Здесь не было позолоты на карнизах, наборного паркета, который нужно натирать мастикой до обморока, и зеркал в венецианских рамах. Но здесь было кое-что получше.
Здесь был человеческий быт.
Комната, которую мне выделили, располагалась на первом этаже, в торце коридора. Небольшая, с чисто выбеленными стенами. В углу стояла печь — не огромный монстр, которого нужно кормить углем круглосуточно, а аккуратная «голландка» с изразцами. Стол из прочного дуба, жесткий стул, кровать не с соломенным тюфяком, а с нормальной периной.
Но главным артефактом в этом инвентаре была дверь.
Точнее, то, что было врезано в эту дверь.
Замок.
Я стоял в тишине коридора и держал в руке холодный железный ключ. Простой, грубой ковки, с бородкой, похожей на пиксельную графику.
В двадцать первом веке мы не ценим приватность. Мы привыкли, что у нас есть своя квартира, своя комната, или хотя бы свой угол в коворкинге. Мы привыкли закрывать дверь туалета на щеколду. Здесь, в мире, где слуги спят вповалку в людской, а господа живут под вечным присмотром камердинеров, понятие «личное пространство» отсутствовало как класс. Оно было роскошью, доступной лишь избранным.