— Опять… — Николай сжимал кулаки, когда очередной лакей с постной рожей сообщал, что «дерево не подвезли, ибо лошади заняты». — Он издевается! Он специально! Я пойду к брату!
— Спокойно, — осаживал я его, вытирая руки ветошью. — Не тратьте ману на мобов первого уровня, Николай Павлович.
— Что?
— Энергию, говорю, не тратьте. Генерал сейчас как та моська, что лает на слона. Шума много, а укусить не может. Нужно просто игнорировать. Нет угля или дров? Возьмем из моей котельной, я в ведрах да в корзинах притащу. Нет дерева? Разберем старую оградку в саду, она все равно покосилась.
Я учил его главному навыку любого выживальщика (и любого айтишника в крупной корпорации): обходить блокировки. Искать варианты. Если дверь закрыта — лезь в окно. Если окно заколочено — проломи пол.
— Смотрите на это как на тренировку логистики, — говорил я, Николаю, который присутствовал при «мародерке», когда мы с Ерофеем тащили украденные (экспроприированные!) доски задними дворами, чтобы не попасться на глаза дежурному офицеру. — На войне тоже не всегда подвезут снаряды вовремя. Интендант может провороваться, мост может рухнуть. Командир должен уметь воевать тем, что есть под рукой.
И Николай учился находить нестандартные решения. Он давал мелкие поручения конюхам, командно гаркал на стражу, с улыбкой врывался на кухню. Ламздорф, сам того не желая, закалял его характер куда лучше, чем палочной муштрой. Он создавал сопротивление, а мышцы, как известно, растут только под нагрузкой.
Каждая маленькая победа над бюрократией, каждая выточенная деталь, каждый удачный опыт вызывали у Николая прилив энтузиазма, который перекрывал весь негатив от дворцовых интриг.
Мы строили не просто механизмы. Мы строили его личность. По кирпичику, по шестеренке.
И я видел, как в этом сарае, среди пыли и стука молотков, рождается Николай Инженер. Человек, для которого Империя станет не просто картой на столе, а огромным, сложным, но постижимым механизмом, который можно и нужно наладить.
Глава 14
Создание станка в условиях начала девятнадцатого века напоминало сборку игрового ПК из запчастей, найденных на свалке радиорынка в девяностые. У тебя есть топовая видеокарта (мои знания), но материнская плата пробита, а вместо корпуса — коробка из-под бананов.
— Карл Иванович, вы волшебник, — искренне сказал я, гладя холодный, шершавый бок чугунной станины. — Где вы это откопали?
Управляющий, раскрасневшийся от мороза и собственной значимости, довольно покрутил ус. С тех пор, как Император лично дал мне карт-бланш, наш Карл преобразился. Из пугливого чиновника, который боялся собственной тени, он превратился в гения логистики.
— Литейный двор Адмиралтейства, герр Максим, — прошептал он заговорщицки. — Это брак от лафета берегового орудия. Мастер хотел в переплавку пустить, но я… хм… убедил его, что для нужд Его Высочества даже брак становится золотом. Полштофа водки творят чудеса.
Чугунина была тяжелой, грубой, но надежной, как фундамент Исаакиевского собора. Это была наша основа.
А вот телом выступал «донор» — старый, рассохшийся ткацкий станок, который мы с Николаем нашли на складе списанного имущества. Он выглядел как скелет доисторического животного: потемневший дуб, трещины, пахнущие пылью веков. Но дерево было великолепным — мореный дуб, твердый, как камень. Вековая выдержка. Его не поведет и не скрутит.
— Это будет Франкенштейн, — пробормотал я, прикидывая, как состыковать чугун с ткацким прошлым. — Но этот Франкенштейн будет танцевать балет.
Николай крутился рядом, в своем кожаном фартуке поверх голландской рубашки.
— Зачем нам ткацкий станок, Максим? — спросил он, подавая мне очередной кусок проволоки. — Мы будем ткать полотно?
— Мы будем ткать дерево, Ваше Высочество. Точнее, стружку.
Я постучал по деревянной раме.
— Смотрите. Чугун гасит вибрации. Это база. Но нам нужны направляющие. И нам нужна площадка для резцов.
— Площадка? — переспросил он.
— Да. Рука на весу не выдержит крутящего момента заготовки.
Я взял кусок угля и подошел к стене, которую мы давно превратили в школьную доску.
— Представьте. Вот вы держите резец в руках. У вас сильные руки, но вы человек. Вы дышите. У вас бьется сердце. Мышца может дернуться. И на заготовке останется зазубрина. Точность — плюс-минус лапоть.
Я нарисовал дрожащую линию.
— А теперь представьте, что резец упирается в площадку. А эта площадка закреплена намертво возле самой заготовки. Удерживать инструмент проще и никакой усталости. Все просто.