Я провел прямую линию, используя деревянную рейку как линейку.
— Англичане сейчас идут к этому. А мы… мы сделаем это здесь. В сарае.
Николай схватил уголек.
— Площадка под резец… — забормотал он, быстро набрасывая эскиз. — Значит, нужно закрепить ее как раз возле будущей заготовки? Чтобы та крутилась, а вдоль нее по площадке можно было передвигать резец?
— В точку!
Он смотрел на чертеж так, словно это была карта острова сокровищ.
Тульские мастера прибыли через две недели.
Я ожидал увидеть этаких лесковских Левшей — хитрых мужичков с прищуром. Но в наш сарай вошли два шкафа.
Потап и Кузьма.
Они были мрачнее тучи и фундаментальнее, чем тот самый чугун из Адмиралтейства. Их лица напоминали дубовую кору, выдубленную дымом и ветром, а руки… Боги, я таких рук не видел даже у кузнецов в РПГ. Это были не руки, а природные тиски. Кожа на ладонях была такой толстой и ороговевшей, напоминающей шкуру крокодила, что они могли, наверное, брать угли из горна без клещей.
Они вошли, сняли шапки, перекрестились и уставились на меня с тяжелым, свинцовым недоверием.
— Ну, здравствуйте, мастера, — я протянул руку. — Максим фон Шталь. Будем работать вместе.
— Здравия желаем, герр Максим, — прогудел Потап басом, от которого задребезжали стекла. — Нам сказано, к Его Высочеству приписаны. А тут…
Он обвел взглядом наш сарай. Недоделанный станок из палок и чугуна, кучи стружки и я в грязном фартуке.
— … Немцы, — буркнул Кузьма себе под нос, но я услышал. В этом слове сквозила вся вековая нелюбовь русского мастерового, привыкшего работать «на глазок» и «с божьей помощью», к немецкой педантичности и чертежам.
Для них я был шарлатаном. Выскочкой, который задурил голову юному князю.
Николай вышел к ним, вытирая перепачканные руки о штаны (Ламздорф упал бы в обморок).
— Рад видеть вас! — он сиял. — Нам нужны ваши руки. Золотые, как говорят.
Потап поклонился, но взгляд его остался колючим.
— Служить рады, Ваше Высочество. Тольки что делать-то? Винты точить? Экое невидаль. Мы ружья инкрустируем, ещё много чего могем, а тут… слесарка.
Они были оскорблены. Их, элиту оружейного дела, пригнали крутить гайки в сарае под началом какого-то мутного немца.
Я понял: это экзамен. Сейчас или никогда. Если я не завоюю их уважение прямо сейчас, они будут саботировать работу. Не со зла, а просто из презрения. Сделают «как всегда», а не «как надо».
— Слесарка, говоришь? — спокойно спросил я, подходя к верстаку. — Блоху подковать — дело хитрое, согласен. А вот сделать так, чтобы шестерня не била и зазор был в толщину волоса — это другое. — Запоздало я вспомнил, что «Левша» Лескова выйдет только в конце этого века, но как ни странно, судя по взглядам, мысль была понятна.
Я взял заготовку. Грубая отливка шестерни, вся в окалине и заусенцах.
— Видишь зубья? — спросил я Потапа. — Кривые. Форма неправильная. Эвольвенту надо вывести. Знаешь, что такое эвольвента?
Потап нахмурился.
— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.
— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.
Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.
В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.
Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.
В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».
Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.
И начал.
Вжик. Вжик. Вжик.
Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.
Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.
Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.
Минута. Две.
Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.
— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.
Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».