Это был мой косяк. Глобальный, стратегический провал.
Если Александр решит, что я делаю из его брата неуча-слесаря вместо образованного монарха — никакой «Минье» меня не спасет. Меня вышлют в 24 часа. А Николая запрут в классе и будут пороть розгами за каждую ошибку в диктанте, пока не выбьют из него всю «инженерную дурь».
— Где он сейчас? — спросил я глухо.
— В дальней кладовой, — прошептал Карл Иванович. — Кажется, латунь полирует. Веселый такой… Насвистывает.
Я сорвал с себя фартук.
— Кузьма, гаси горн. Спрячь пули.
— А что случилось-то, герр Максим? — не понял мастер.
— Учебная тревога, Кузьма. Настоящая.
Я вышел из мастерской и быстрым шагом направился к кладовой. Каждый шаг отдавался в голове набатом. Я был зол. Зол на себя, на учителей-стукачей, на Ламздорфа, но больше всего — на этого маленького венценосного прогульщика.
Я толкнул дверь кладовой.
Картина была идиллическая. Николай сидел прямо на верстаке, болтая ногами в запыленных шелковых чулках. В руках у него была заготовка для прицельной планки — кусок латуни, который он с упоением доводил тонкозернистым напильником.
Вжик-вжик. Вжик-вжик.
Он действительно насвистывал. Какой-то бравурный военный марш. Глаза сияли, на щеке — мазок графитовой смазки. Он выглядел абсолютно счастливым человеком, который сбежал с уроков, чтобы порыбачить, и поймал во-о-от такую рыбу.
Увидев меня, он просиял еще больше.
— Максим! Смотри, как выходит! Зеркало! Я фаску снял под сорок пять градусов, как ты учил. А Дюпон пусть подождет со своими…
— Положите напильник, — сказал я.
Мой голос прозвучал так, словно я ударил хлыстом по столу. Резко и сухо. В нем не было ни капли той теплоты, к которой он привык за последние недели. Никакого «партнерства». Никакой «инженерной солидарности».
Николай запнулся на полуслове. Свист оборвался. Улыбка на его лице дрогнула и поползла вниз, как плохо приклеенные обои. Он увидел мое лицо.
Я не скрывал злости. Я смотрел на него не как друг, а как старший, который видит, что младший творит дичь, и готов применить жесткие меры.
— Максим? — неуверенно спросил он, опуская руки с деталью. — Что… что случилось? Потап?
— Нет, — я сделал шаг вперед, загоняя его в угол одним своим присутствием. — Потап делает свою работу. А вот вы, Николай Павлович, свою работу провалили.
Я не кричал. Кричать — это удел истеричек и плохих сержантов. Крик — это шум, который пролетает мимо ушей, оставляя лишь звон и раздражение. Я говорил тихо. Размеренно. Чеканил каждое слово, как чеканят монету на монетном дворе — с весом, с профилем, с четким номиналом. И это было страшнее любого крика, потому что тихую, ледяную правду, сказанную человеком, которому доверяешь безусловно, невозможно не услышать. Она проникает под кожу, как игла шприца.
— Вы думаете, Ваше Высочество, что латынь вам не нужна? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Что история — это пыль веков, которую можно смахнуть рукавом? Что французский — пустая трата времени, придуманная для салонных болтунов?
Николай попытался было открыть рот, возразить, сказать что-то про то, что станки важнее, но я не дал ему шанса.
— Вы ошибаетесь. Вы ошибаетесь так фатально, что мне страшно за вас. И за всё, что мы здесь строим.
Я подошел вплотную. В воздухе пахло металлической стружкой — запахом, который мы оба любили, но который сейчас казался запахом преступления.
— Вы будущий правитель огромной империи, Николай. Вы думаете, управлять страной — это точить гайки? Нет. Это вытачивать смыслы. Вы будете вести переговоры с королями, которые говорят, думают и лгут по-французски. Вы будете подписывать законы, фундамент которых заложен на латыни римского права.
Он вжал голову в плечи. Он сжался, став визуально меньше, словно хотел спрятаться внутри собственного мундира. Он видел Ламздорфа в ярости тысячу раз, но это было привычно, как плохая погода. А вот видеть меня, пусть не в ярости, но серьезным и суровым… Это выбивало почву из-под ног. Мальчик, который научился не бояться генеральского гнева, вдруг понял, что боится другого. Он боялся потерять уважение. Мое уважение. Единственного человека, чье мнение для него значило больше, чем мнение всего двора, вместе взятого.
— Вы будете принимать решения, последствия которых станут понятны только через поколения, — продолжал я, не сбавляя темпа, не давая ему опомниться, вбивая аргументы один за другим, как гвозди в крышку гроба его лени. — И если вы не будете знать историю, вы повторите ошибки тех, кто был до вас. Потому что история — это не сказки для стариков, Николай. Это отладочный журнал цивилизации.