Я увидел, как дернулся его глаз. Метафора зашла.
— Лог-файл, — добавил я жестче. — Запись ошибок системы. И каждая запись в этом журнале оплачена не чернилами, а кровью. Тоннами крови. Вы хотите наступить на те же грабли, что и ваш прадед? Или Павел Петрович? Хотите получить табакеркой в висок только потому, что не выучили урок о дворцовых переворотах?
Он молчал, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Латунная деталь выпала из его рук и со звоном ударилась о пол, но он даже не посмотрел вниз.
— Инженер, — я ткнул пальцем в его грудь, туда, где под рубашкой билось испуганное сердце, — который не умеет писать отчеты и обосновывать свои проекты, — это просто поденщик. Высококвалифицированный раб. Полководец, который знает баллистику, но не знает истории войн и психологии врага, — это мясник. Обычный убийца в эполетах.
Я сделал паузу, давая словам осесть осадком в его сознании.
— А Император, который не говорит на языках своих союзников и врагов, — это глухонемой на троне. Вы хотите быть глухонемым, Николай Павлович?
— Нет… — едва слышно выдохнул он.
— Я не слышу! — рявкнул я шепотом.
— Нет! — вскинул он голову. В глазах блестели слезы — не страха, а злой обиды на себя и на безжалостность моей правоты.
— Вы хотите, чтобы Меттерних и Талейран водили вас за нос, как слепого котенка? — я наклонился к самому его лицу. — Чтобы они улыбались вам, говорили комплименты, а между строк, в нюансах французских фраз, которые вы пропустили мимо ушей, подписывали вам смертный приговор? Вы хотите, чтобы ваши собственные министры врали вам в лицо, зная, что вы не прочтете их рапорты на латыни или немецком, потому что вам было лень?
— Я не ленился! — вырвалось у него. — Я работал! Я точил!
— Вы прятались! — отрезал я. — Вы спрятались в мастерской от настоящей сложности. Точить латунь приятно. Результат виден сразу. А учить спряжения глаголов — скучно, нудно и долго. Но именно это и есть труд государя.
Я видел, как в нем борются два чувства: детская обида на то, что его «подвиг» у станка обесценили, и взрослое, тяжёлое понимание. Я видел, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом, перемалывая мои слова.
Обида проигрывала. Потому что мои аргументы были железными. Такими же холодными, как тот самый ствол, который сейчас, возможно, уже ковали в тульских кузнях.
Я выдохнул, чувствуя, как отступает адреналиновая пелена. Крик — плохой инструмент отладки. Если слишком сильно давить на систему, она либо зависает, либо уходит в перезагрузку с потерей данных. А мне нужно было сохранить пользователя.
Я сел на край верстака, рядом с Николаем. Плечом к плечу. Так сидят не наставник и ученик, а два подельника, которые только что вместе напортачили, но одному из них хватило ума признать это первым.
В кладовой пахло металлом и пылью. Где-то за стеной Карл Иванович, наверное, пил валерьянку ведрами, молясь, чтобы буря миновала.
— Знания — это не враги друг другу, Николай, — тихо сказал я. Мой голос звучал теперь иначе. Исчезли стальные нотки сержанта учебки, осталась только усталая, честная хрипотца. — Латынь и механика, история и физика — это не конкуренты, которые дерутся за ваше время. Это как два колеса одной повозки. Уберите одно — и повозка упадет. Вам нужно и то, и другое.
Николай сидел, опустив голову, и ковырял пальцем заусенец на верстаке. Его нога в грязном шелковом чулке нервно дергалась. Он слушал. Я видел это по тому, как напряглась его шея.
— Не потому что так приказал Ламздорф, — продолжил я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — И не потому что так хочет Император. А потому что вы — единственный человек в этой огромной стране, который в будущем сможет принимать решения, влияющие на миллионы жизней.
Я сделал паузу, давая ему ощутить вес этих слов. В четырнадцать лет сложно представить миллион людей. Но можно представить миллион таких же, как Савва. Или Потап.
— Каждое недополученное знание — это потенциальная ошибка, — я говорил медленно, вбивая слова, как дюбеля. — А каждая ошибка императора, Ваше Высочество, — это не двойка в дневнике. Это чья-то смерть. Может быть, тысячи смертей. Вы хотите быть убийцей по неведению?
Николай резко поднял голову.
В полумраке кладовой я увидел его глаза. В них блестела влага. Но это были не слезы обиженного ребенка, которого лишили сладкого. И не слезы страха перед наказанием. Это была злость. Холодная кристаллизованная злость на самого себя.