Я знал этот взгляд. Так смотрит программист, который трое суток искал баг, перерыл весь интернет, проклял всех богов кремниевой долины, а потом обнаружил пропущенную точку с запятой в первой строке своего же кода. Это смесь стыда, ярости и облегчения одновременно.
— Я был дураком, — тихо, почти беззвучно произнес мальчик. Его губы дрогнули, но он удержал лицо. — Ты прав, Максим. Я… я просто увлекся.
Он провел ладонью по лицу, размазывая графитовую смазку, и теперь напоминал индейца на тропе войны, который по ошибке забрел в библиотеку.
— Мне здесь так хорошо, — он кивнул в сторону нашей импровизированной мастерской, заваленную стружкой и инструментом. — Здесь все… настоящее. Честное. А там, в классах… душно. Слова пустые, правила мертвые. Я забыл, зачем все это нужно. Думал, станка хватит.
Он горько усмехнулся и спрыгнул с верстака. Выпрямился. Грязная рубашка, всклокоченные волосы — но передо мной снова стоял Романов.
— Завтра пойду к Аделунгу, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Сдам все эссе. Про Пунические войны, про Ганнибала… про все. И Дюпону отвечу так, что он подавится своим прононсом. Пусть только попробует сказать, что я лентяй. Я ему на идеальном французском объясню, куда ему стоит пойти со своими жалобами.
В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого отливают пушки, а не колокольчики для шутов. Он хотел мести. Интеллектуальной мести тем, кто посмел усомниться в его способностях.
Я встал и положил руку ему на плечо.
— Не отвечайте назло, Ваше Высочество, — мягко осадил я его. — Назло — это уровень Ламздорфа. Это детская песочница, где кидаются какашками. Мы с вами играем в другой лиге.
Я чуть сжал пальцы, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы подростка.
— Отвечайте по существу. Спокойно. С убийственной вежливостью. С фактами. Разбейте их аргументы знаниями, а не эмоциями. Пусть Дюпон увидит не обиженного мальчика, а будущего монарха, который владеет языком лучше самого учителя. Вот это будет победа. Это будет мат в три хода.
Николай посмотрел на меня снизу вверх. Уголок его рта дернулся в кривой усмешке — одной стороной, цинично и по-взрослому. Это была улыбка человека, который принял горькое лекарство, не поморщился и даже оценил послевкусие.
Он не обиделся. Он понял.
— По существу… — повторил он, пробуя слова на вкус. — Да. Ты прав. Эмоции — для толпы. Аргументы — для королей.
Он глубоко вздохнул, стряхивая с себя остатки мальчишеского упрямства.
— Спасибо, Максим. За то, что… вправил мозги. Жестко, но по делу. Ламздорф бы просто орал и топал ногами. А ты объяснил.
— Работа такая, — буркнул я, убирая руку. Мне стало неловко от этой искренности. — Техподдержка императорского дома, первый уровень. «Семь бед — один резет».
— Что? — переспросил он.
— Поговорка такая. Из будущего, — я подмигнул. — А теперь марш мыться, Ваше Высочество. Если Ламздорф увидит вас в таком виде, он решит, что я вас не наукам учу, а готовлю к карьере трубочиста. И тогда нам точно крышка, никакая латынь не спасет.
Николай фыркнул, впервые за этот тяжелый разговор улыбнувшись по-настоящему, светло и открыто.
— Уже бегу. Но завтра… завтра после латыни мы продолжим? Пули сами себя не отольют.
— После латыни, — подтвердил я тоном строгого привратника. — И после французского. И только если Дюпон не напишет еще один донос.
Он кивнул и выбежал из кладовой, на ходу пытаясь оттереть щеку рукавом.
Я остался один. В тишине, нарушаемой только далеким гулом дворцовой жизни. Я прислонился спиной к верстаку и медленно сполз вниз, на корточки. Ноги дрожали.
Это был самый сложный экзамен в моей жизни. Сложнее сопрамата, сложнее защиты диплома, сложнее любого дедлайна. Я только что перепаял мозги будущему императору России. Без наркоза, в полевых условиях.
И, кажется, пациент выжил.
Глава 17
Воскресная литургия в Зимнем дворце — это не просто религиозный обряд. Это, доложу я вам, мощнейший социально-политический ивент, пропустить который сложнее, чем корпоратив с участием генерального директора, где отмечают списки присутствующих. Отсутствие в церкви — это не «проспал», это политическое заявление, граничащее с бунтом.
Поэтому Николай стоял в первом ряду.
Я, как лицо без определенного чина и с сомнительной репутацией «придворного механика», жался в дальнем углу, за массивной колонной из малахита, стараясь слиться с интерьером. Отсюда мне был виден только профиль Великого Князя и спины придворных дам, затянутые в корсеты так туго, что я каждый раз ждал звука лопнувшего китового уса.