Николай стоял в парадном мундире прямо, как натянутая струна. Свечу он держал ровно, не шелохнувшись, и крестился широко, по-русски. Я наблюдал за ним и понимал одну вещь, которая не вязалась с моим циничным взглядом человека из двадцать первого века: он не играл.
Для него этот запах ладана, густой, сладкий до приторности, этот рокот протодиакона, от которого вибрировала диафрагма, эти золотые оклады и лики святых — все это было не декорацией власти. Это было реальностью. Такой же твердой, как чугунная станина нашего станка. Он верил. Верил так, как верят дети, которым еще не объяснили про теорию эволюции и Большой взрыв. Он верил, что Бог смотрит на него прямо сейчас, из-под купола, и оценивает каждое движение души.
В этой искренности была его сила. И, как выяснилось через час, его главная уязвимость.
Литургия закончилась. Толпа потекла к выходу, шурша шелками и звеня шпорами. Я уже собирался нырнуть в боковой проход, чтобы успеть в мастерскую и подготовить тигель к плавке, когда заметил неладное.
Николай не вышел.
Его перехватили.
Отец Серафим. Я знал этого персонажа. Дворцовый священник, фигура колоритная и, чего уж греха таить, пугающая. Окладистая борода, глаза, в которых смирение странным образом соседствовало с пронзительностью следователя по особо важным делам, и голос — мягкий, такой елейный и обволакивающий, как теплая патока, в которой так легко утонуть.
Он взял Николая под локоть. Мягко, но властно. Отвел в притвор, в тень, подальше от любопытных ушей.
Я замер за колонной. Я не слышал слов, но я видел лицо Николая. Сначала — почтительное внимание. Потом — удивление. Затем — растерянность, переходящая в панику. Он бледнел. Он пытался что-то сказать, но священник не давал ему вставить и слова, накрывая своей мягкой риторикой, как подушкой.
Эта «отеческая беседа» длилась сорок минут. Сорок бесконечных минут, пока я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Я не мог вмешаться. Влезть в разговор духовника и его чада — это табу. Это хуже, чем плюнуть на алтарь.
Когда Николая наконец отпустили, он вылетел из церкви, не глядя по сторонам. Он прошел мимо меня, даже не заметив. Его глаза были стеклянными и пустыми.
— Началось, — прошептал я себе под нос и рванул следом, срезая углы через служебные коридоры.
В мастерскую он не вошел. Он ворвался.
Дверь грохнула о стену так, что с полки посыпалась стружка. Николай влетел внутрь, как шаровая молния, ища, куда бы ударить. Он был бледен до синевы, губы тряслись, а в руках он сжимал маленький, в бархатном переплете молитвослов.
Я стоял у верстака, как будто все это время тут и был.
— Ваше Высочество? — осторожно начал я.
Вместо ответа он размахнулся и, видать хотел со всей силы швырнуть книгу на верстак, но в последний момент остановился и просто положил ее подальше от себя.
— Всё ложь! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Всё, чему ты меня учил! Ложь! От лукавого!
Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Это была не просто истерика. Это был крах фундамента.
— Батюшка сказал… — он хватал ртом воздух, захлебываясь словами. — Он сказал, что я слуга дьявола! Что мои опыты — это гордыня! Что я пытаюсь разобрать Божий мир, как… как нечестивый часовщик чужие часы!
Я молчал, чувствуя, как холод ползет по спине. Отец Серафим знал куда бить. Он был профессионалом. Он не стал атаковать физику. Он не стал спорить с баллистикой. Он ударил по самому больному — по душе. По страху четырнадцатилетнего мальчика перед вечными муками.
— Он сказал, что те, кто ищут ответы в числах, а не в молитве — враги Христовы! — Николай почти кричал, и в его глазах стояли слезы отчаяния. — Что наука — это искушение! Что я гублю свою бессмертную душу ради железных игрушек! Максим!
Он смотрел на меня с такой надеждой и ужасом, словно я был демоном, который его обольстил, и одновременно единственным, кто может его спасти.
— Я не хочу в ад, Максим! — прошептал он, оседая на стоявший рядом ящик. — Я не хочу быть врагом Бога.
Ситуация была патовая. Критическая уязвимость системы.
Если я сейчас начну спорить с религией, я проиграю. Логика против веры — это как нож против танка. Бесполезно. Я не могу сказать ему: «Бога нет, это все сказки». Это разрушит его мир окончательно, и он возненавидит меня за то, что я отнял у него опору. Но я не могу и согласиться с попом, потому что тогда мы закрываем лавочку, тушим горн и идем бить поклоны, пока Наполеон не сожжет Москву. Да и на сколько я помнил — Николай всегда был глубоко верующим. Это нельзя было ломать.