Кузьма, уставший махать напильником, ушел спать час назад, оставив после себя густой дух махорки. Николай был на вечерней молитве — замаливал грехи механики перед сном, укрепляя наш новообретенный союз с Небом. Тишина в «Классе практической механики» стояла такая плотная, что я слышал, как где-то в стене скребется мышь. Судя по звуку, она точила зуб конкретно на наши чертежи ударно-спускового механизма.
Я сидел над схемой, пытаясь решить инженерный ребус: как совместить в одном узле надежность старого доброго кремневого замка, который не боится грязи, с простотой обслуживания, доступной даже рекруту из глухой деревни. Грифель шуршал по бумаге, свеча горела ровно, и я почти вошел в состояние потока, когда реальность решила постучаться.
Стук раздался около десяти вечера.
Это был не тот настойчивый, хозяйский грохот, которым иногда баловал нас Ламздорф, являясь с внезапной инспекцией поиска крамолы. И не дробь ладонью, с какой влетал Николай, ошарашенный очередной идеей. Стук был странный. Вопросительный.
Три коротких, сухих удара костяшками. Тук-тук-тук. Пауза. И еще один, контрольный. Тук.
Словно человек за дверью сам не был уверен, что хочет быть здесь, и благородно давал мне шанс притвориться ветошью.
Я отложил карандаш, смахнув стружку с рукава, и подошел к двери. Сердце почему-то сбилось с ритма, хотя причин для паники вроде бы не было. Я отодвинул засов.
На пороге, переминаясь с ноги на ногу и пуская пар изо рта, стоял Егор — один из ночных привратников парадного входа. Мужик немолодой, с рябым, словно побитым шрапнелью лицом и въевшейся привычкой шмыгать носом каждые пять секунд. Этот звук в ночной тишине работал как метроном, отсчитывая последние мгновения моего спокойствия.
— Герр Максим, — он снял шапку и принялся мять ее в грубых пальцах. — Там это… вас спрашивают. У ворот.
Я моргнул, пытаясь переварить информацию.
Меня. Спрашивают. У ворот. Снаружи.
Несколько простых слов, а эффект — как от удара обухом по темечку. Кто, черт возьми, может меня спрашивать⁈
В этом городе у меня нет знакомых. В этом веке у меня нет знакомых! Я — фантом, ошибка в матрице, цифровой призрак, записанный на чужой биологический носитель. Единственные люди, знающие о моем существовании как личности, находятся внутри этих стен: Николай, Кузьма, Карл Иванович, ну и Ламздорф со своей неутолимой жаждой моей крови. Остальной мир считает меня либо эксцентричным немцем, либо просто мебелью.
— Кто? — спросил я.
Я старался, чтобы голос звучал равнодушно-скучающе, но внутри уже запустился аварийный протокол. Красные лампочки мигали по всему периметру нервной системы, требуя немедленной эвакуации.
Егор пожал плечами, снова шмыгнув свои носом-метрономом.
— Да мужик какой-то. Не из наших. Не дворцовый. Сказал, мол: «Позовите Макса из псарни». Ну, я и смекнул, что это вы, может. Других Максов-то у нас нету, одни Иваны да Василии.
«Макса из псарни».
Земля качнулась у меня под ногами.
Не «герра фон Шталя». Не «смотрителя каминов». А «Макса из псарни». Неужели это и вправду было имя моего тела? Имя того пропойцы-холопа, в чьей шкуре я очнулся в первый день. Того, кто валялся в соломе, вонял перегаром и чье прошлое для меня было таким же темным пятном, как обратная сторона Луны. Быть такого не может. Имя уж очень не распространенное. Значит, кто-то навел обо мне справки.
Я построил свою легенду прусского инженера на руинах личности. Я стер того бедолагу и заменил его собой, отмыл, научил говорить по-французски и чертить эвольвенты. Я был уверен, что он — никто. Пустое место. Перекати-поле без роду и племени.
Но у пустого места, оказывается, были знакомые.
— Спасибо, — бросил я Егору.
Я вернулся в мастерскую. Движения стали резкими и дерганными. Закрыть чертежи в тайник под половицей — это уже рефлекс, доведенный до автоматизма за месяцы жизни под прицелом. Загасить свечу. Накинуть кафтан. Проверить, заперта ли дверь на оба оборота.
Выходя в стылую ночь, я чувствовал, как липкий холодок страха ползет по спине. Мозг работал в режиме форсажа, прокручивая варианты один хуже другого.