Кто мог знать прежнего «Макса»? Собутыльник, которому тот задолжал штоф водки? Дальний родственник из деревни, приехавший просить денег? Кредитор? Или кто-то куда более опасный? Может, этот «Макс» был беглым каторжником, а не просто пьяницей? Или, не дай бог, замешан в каком-нибудь криминале, за который в 1810 году рвут ноздри?
Я шел за сгорбленной спиной Егора по темному двору, хрустя снегом, и только на полпути к воротам меня накрыло осознание, от которого я едва не споткнулся.
Это был мой первый выход.
Первый раз за все эти месяцы я покидал охраняемый периметр. Я был как заключенный, который так привык к уютным стенам своей камеры-люкс, что забыл о существовании огромного, враждебного мира снаружи. Там, за воротами, не действовала защита Императора. Там не было Николая с его титулом. Там была только ночь, Петербург и неизвестность, которая, судя по всему, явилась по мою душу.
Город за воротами Зимнего встретил меня пощёчиной ледяного ветра с Невы и неистребимой вонью большого города начала девятнадцатого века, где канализация — понятие скорее философское, чем инженерное. Факелы у парадного входа бросали рваные пятна света на мостовую, превращая каждую тень в потенциального убийцу. Я прищурился, пытаясь разглядеть посетителя. Мужик стоял чуть в стороне от караульного, у каменного столба ограды, и переминался с ноги на ногу, засунув руки в рукава армяка. Среднего роста, неприметный, словно специально созданный для того, чтобы его не запоминали. Одет не бедно и не богато — серый армяк, стоптанные сапоги, бараний треух, надвинутый на брови. Из тех людей, что растворяются в любой толпе, как сахар в кипятке.
Увидев меня, он не бросился навстречу, не окликнул. Он просто кивнул. Коротко. В сторону. Мол, отойдём, разговор не для чужих ушей. Жест человека, привыкшего к конспирации. Я последовал за ним, на ходу анализируя: походка ровная, военная, чуть враскачку — бывший строевой? Спина прямая, несмотря на попытку выглядеть сутулым. Руки, мелькнувшие из рукавов, — не крестьянские: нет той узловатой грубости, что отличает пахаря от горожанина, но и не холёные дворянские. Отставной унтер? Денщик? Мы свернули за угол, в проулок между флигелем и конюшенным двором, где тень от стены была густой, как дёготь. Здесь нас не видно ни из окон, ни от караула. Идеальный выбор точки рандеву.
Мужик остановился, развернулся ко мне лицом и впервые посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык взвешивать людей на невидимых весах: полезен — бесполезен, свой — чужой. И в этом взгляде не было ни грамма дружелюбия. Только холодный расчёт.
— Значит теперь ты Макс, — произнёс он вполголоса, не спрашивая, а скорее констатируя. — Это правильно, что не назвался своим именем. Заждались мы тебя, Макс, — имя он выделил особым тоном. — Два месяца — ни слуху ни духу. Думали, сдох ты там. Или сбёг. Тебя ж Фома за чаркой водки купил, а ты, гляди-ка, прижился. Ну, давай, не тяни кота. Что удалось узнать? Когда будет самый удачный момент?
Удачный момент.
Для чего?
Мой мозг судорожно перебирал все возможные интерпретации. Кража? Грабёж? Он говорил так, будто я — часть какого-то плана. Часть механизма. Шестерёнка, которую завели и забыли, а теперь пришли снять показания. Я стоял в темноте, чувствуя, как по спине течёт ледяной пот, и понимал: одно неверное слово — и всё рухнет. Легенда «фон Шталя». Покровительство Александра. Доверие Николая. Всё, что я строил всё это время, может разлететься вдребезги из-за прошлого этого тела, в которое меня забросило. Я не знаю, кто этот мужик. Не знаю, что бывший я ему обещал. Не знаю правил этой игры. Но я точно знаю одно: нужно тянуть время и вытащить максимум информации, не выдав, что я не тот, кого они заслали во дворец.
— Дело такое, братец, — начал я, стараясь говорить хрипло и невнятно, подделываясь под простонародную речь, — тут не в двух словах, дело серьёзное, понимаешь? Я ж не для забавы столько ждал. Нельзя абы кому, нужно чтобы главный, лично, из первых рук, а иначе — ненароком всю лавочку спалим.
Незнакомец сощурился. В тусклом свете было видно, что сейчас в его голове идет активная мозговая деятельность. Он молчал пару секунд — томительных, как ожидание выстрела, когда барабан револьвера уже крутится.
— Главный, говоришь… — протянул он, не сводя с меня глаз. — А ты, погляжу, обтесался. Говор другой стал. Ишь, «дело серьезное». Раньше ты, пьянь подзаборная, кроме «наливай» да «помилуйте» слов не знал.
Я сглотнул, стараясь, чтобы этот жест не выглядел как признак слабости. Он меня помнит. Точнее, помнит оболочку. Помнит опустившегося маргинала, готового продать душу за штоф сивухи. А сейчас перед ним стоит человек, который ест досыта, носит чистое белье и… слишком умно говорит. Это диссонанс. Ошибка в коде, которую опытный глаз сразу цепляет.