Мы свернули налево от дворцовой ограды, проскользнули через узкий проход между доходными домами, где едва могли разойтись два человека. С крыш свисали сосульки размером с хорошую саблю, готовые в любой момент проломить голову зазевавшемуся прохожему. Под ногами хрустел лёд, присыпанный сажей — «петербургский асфальт» образца 1810 года.
Я шёл и анализировал своё положение. Ситуация была паршивая. Хуже некуда. Я, прогрессор и «личный помощник» Великого Князя, шагаю навстречу людям, которые планируют государственный переворот. И, судя по всему, планируют его давно и основательно, раз внедрили своего человека в псарню Зимнего ещё до моего появления.
Мозг, привыкший просчитывать архитектуру баз данных, теперь строил график вероятностей моего выживания.
Если я сейчас попытаюсь сбежать — Серый поднимет шум или пырнёт ножом. У него наверняка есть заточка в сапоге или за пазухой. Такие ребята без страховки не ходят.
Если я сдам их Ламздорфу или Аракчееву… О, это будет весело. «Тут такое дело, моё тело раньше принадлежало заговорщику, и, кажется, они хотят убить Имератора». Меня повесят первым. Просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами во время следствия. В России тайная полиция сначала бьёт, а потом спрашивает фамилию.
Оставался один путь — вперёд. В логово зверя. Играть роль двойного агента, надеясь, что моего актёрского мастерства и наглости хватит, чтобы не спалиться перед их главным.
Мы вышли к какой-то канаве, скованной льдом. Ветер с залива здесь гулял свободно, пробирая до костей даже через мой добротный кафтан. Впереди маячил покосившийся каменный забор, за которым угадывались очертания приземистого строения — то ли склада, то ли заброшенной мануфактуры.
— Не отставай, — буркнул Серый, не оборачиваясь. — Почти пришли.
Из темноты доносились звуки ночной жизни: пьяный ор, визг какой-то девки, хриплый лай бродячих псов, делящих помойку. Это был город, где жизнь стоила копейку, а за хороший кафтан могли перерезать горло и не поморщиться.
Глава 19
Мы пришли к трёхэтажному доходному дому на углу переулка, название которого я не успел прочитать — фонаря естественно небыло, и темнота проглотила буквы. Мой провожатый нырнул в подворотню, и начал спускаться по скользким каменным ступеням в полуподвал. Дверь была низкой, обитой войлоком для тепла и звукоизоляции, и открывалась наружу — чтобы нельзя было высадить с разбега. Продуманная деталь.
Внутри было тесно и сыро. Единственный источник света — огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки. Он бросал на стены рваные жёлтые пятна, превращая помещение в декорацию к спектаклю по Достоевскому, хотя Фёдор Михайлович ещё даже не родился.
Глаза человека напротив меня горели нездоровым блеском, который обычно бывает у людей, решивших спасти Родину методом её полного уничтожения. Я знал этот типаж. В двадцать первом веке такие сидят в комментариях и призывают сбросить ядерную бомбу на соседний подъезд, потому что там громко слушают музыку. В девятнадцатом — они собираются в сырых подвалах при свечах и чертят планы дворцовых переворотов.
— Ну? — поторопил он. — Я жду.
Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.
Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.
— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.
Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.
— Что?
— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.
Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.
Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.
— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.