— Пей. За успех нашего дела.
Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.
Я взял кружку. Пахнуло сивухой так, что у меня заслезились глаза. Господи, как же они это пьют? Это же растворитель для краски, а не напиток.
— За матушку-Россию, — буркнул я и, зажмурившись, опрокинул содержимое в глотку.
Огненный шар прокатился по пищеводу, выжигая всё на своём пути, и взорвался в желудке маленькой атомной бомбой. Я закашлялся, вытирая губы рукавом. Эффект был мгновенный — в голове зашумело, ноги стали ватными. Зато аутентичность была соблюдена на сто процентов.
— Что еще узнал? Столько времени там пробыл!
Я начал говорить. Медленно, обстоятельно, с деталями, словно разматывал клубок спутанных ниток. Мне нужно было тянуть время, подбираясь к столу, и одновременно выглядеть убедительно, как продавец подержанных колесниц, втюхивающий хлам доверчивому патрицию. Я плел паутину из правды и лжи, смешивая реальные детали — расположение коридоров, которые знал как свои пять пальцев, скрип половиц в переходе, запах воска в предбаннике — с полной чушью о передвижениях Императора.
— Государь в ближайшие дни планирует выезд в Гатчину, — выдохнул я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через Московскую заставу. С ним будет лишь малый конвой, человек пять, не больше. Он любит, знаешь ли, на рассвете, когда город еще спит и туман с Невы глаза застилает. Романтика, мать его…
Мой «наниматель» слушал, и я видел, как его зрачки расширяются, жадно глотая каждое слово. Пальцы его правой руки снова начали выбивать по столешнице нервную дробь, а кадык подрагивал при каждом глотательном движении, будто он пытался проглотить кусок сухого хлеба.
Я чувствовал его нетерпение. Жадность. Он годами ждал этого момента — той самой секунды, когда хаотичные обрывки информации сложатся в план, в дату, в час, в конкретную точку на карте, где можно будет нанести удар. Он был одержим этой идеей. Я видел эту одержимость в каждой глубокой морщине на его лице, в каждом нервном тике под глазом. Этот человек потерял всё: карьеру, положение при дворе, может быть, семью или имение. Александр в его глазах был не помазанником Божьим и не Благословенным, а отцеубийцей, узурпатором, укравшим трон у его благодетеля Павла. И теперь этот призрак прошлого сидел в сыром подвале, в двух верстах от Зимнего, и готовился свести счеты с историей.
Я сделал еще шаг. Расстояние сокращалось.
— Вот здесь, — я ткнул пальцем в его карту, подойдя вплотную к столу и нависая над ним, — Александр обычно проходит по северной галерее. Тут нет караульных после полуночи, пост снимают для пересменки. И дверь… дверь в сад закрывается только на один засов, старый, ржавый. Пнешь — и открыто.
Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, следя за моим пальцем, как кобра за дудочкой факира. Его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от столешницы, шея открылась, напряженная и беззащитная.
В этот момент внутри меня что-то переключилось. Не мозг — мозг человека из двадцать первого века как раз орал благим матом: «Стой! Ты что творишь⁈ Это статья 105 УК РФ и четвертование по Соборному уложению!». Переключилось тело.
Тело холопа, дворового мужика, в которое меня забросило. Тело, привыкшее к грубой работе, к дракам стенка на стенку, к быстрым, злым движениям, к тому, что иногда в жизни нет времени на раздумья и рефлексию. Руки сработали быстрее логики.
Левая скользнула вперёд, хищно и точно. Я захватил его подбородок снизу, жестко вжимая пальцы в скулы, фиксируя голову в неестественном положении. Он даже не успел дернуться. В его глазах мелькнуло искреннее, детское удивление — мол, ты чего?
Правая ладонь легла на затылок, ощутив под пальцами жесткие, коротко стриженые волосы, похожие на проволоку.
Рывок.
Резкий, на излом, коротким вращательным движением.
Хруст. Сухой, негромкий, почти деликатный звук — так ломается сухая ветка березы в зимнем лесу, когда на нее наступаешь сапогом.
Тело обмякло мгновенно, словно кто-то перерезал нити марионетки или выдернул главную пружину из механизма. Он осел на стол тяжело, мешком, уткнувшись лицом в собственную карту Зимнего дворца, по иронии прямо в то место, где был нарисован кабинет Императора.
Свеча в бутылке мигнула от движения воздуха. Тени на стенах дернулись в испуганном танце и замерли, словно свидетельствуя преступление.
Я отшатнулся, разжимая руки. Меня трясло.
Я стоял над мертвым телом и дрожал, глядя на свои ладони. Я только что убил человека. Не в бою, не в компьютерной игре, не в фантазии. Я свернул шею живому существу.