Они не просто завербовали этого несчастного алкаша, чье тело я теперь ношу. Они списали его в утиль еще до начала игры. «Отвлекающее действие» на языке заговорщиков — это суицидальная миссия. Это значит, что в час Икс мне — точнее, тому алкашу — сунули бы в руку нож или факел и пнули бы в сторону караула, чтобы я поднял шум и сдох, пока «господа офицеры» делают свои грязные дела в тишине.
Я был для них не человеком. Даже не пешкой. Я был расходным материалом, куском мяса, который бросают собакам, чтобы те не лаяли. А я, идиот, пытался с ними договориться. Играл в шпиона.
Я сжал книжку в кулаке. Ярость выжгла тошноту.
— Горите в аду, — прошипел я.
Книжка полетела в печку следом за картой. Кожаный переплет сначала только дымился, но потом занялся веселым оранжевым пламенем. Страницы чернели и сворачивались, пузырились чернила. Имена, адреса, даты, моя «цена» в один рубль — всё превращалось в серый пепел. Никакая Тайная канцелярия, никакой Бенкендорф никогда не восстановят эти записи. Цифровая гигиена девятнадцатого века: нет логов — нет преступления.
Огонь доедал последние страницы, когда я услышал звук.
Тихий и влажный хрип.
Я резко обернулся. В углу, связанный моей «морской» вязкой, лежал Серый — тот самый провожатый. Он был жив. Оклемался, гад. Глаза его были открыты и смотрели на меня с животным ужасом поверх кляпа.
Он видел. Он всё видел. Или, по крайней мере, догадался.
Он знал, кто я и знал, где меня найти. Он привел меня сюда. И если этот свидетель выживет, выберется, доберется до своих… Он не оставит меня в покое. Даже если заговор рухнет, он будет мстить за командира. Или просто продаст меня властям, чтобы выторговать себе жизнь.
«Личный помощник Великого Князя — убийца и заговорщик». Заголовок, достойный передовицы «Санкт-Петербургских ведомостей», если бы они печатали криминальную хронику.
Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя загнанным зверем.
Что делать? Добить?
Рука сама потянулась к кочерге. Но тут же опустилась. Одно дело — в драке, на рефлексах или защищаясь. Другое — хладнокровно добить связанного. Я не палач. Я не смогу ударить беспомощного человека по голове железной палкой. Моя психика айтишника, и так трещащая по швам, этого не вывезет.
Но оставлять его здесь нельзя.
Я обвел взглядом комнату. Взгляд зацепился за стол. Там, рядом с лужей, натекшей из перевернутой кружки, стояла та самая пузатая бутыль с сивухой. Тот самый «эликсир правды», которым меня угощали.
Решение пришло мгновенно. Страшное, циничное, но единственно верное.
Я схватил бутыль. Плеснул на кучу старого тряпья в углу. Вонь сивушных масел ударила в нос сильнее, чем нашатырь. Остатки щедро вылил на деревянный пол, на покосившиеся полки с какими-то книгами, на шторы, закрывавшие крохотное окно под потолком.
Серый замычал. Он понял. Он начал извиваться на полу, пытаясь отползти, но путы держали крепко. Его глаза, расширенные от ужаса, молили о пощаде.
Я старался не смотреть на него. Я убеждал себя, что это необходимость. Что это — защита проекта. Защита Николая. Защита, черт возьми, будущего России.
Если он выживет — сгорит всё, что я построил.
Я подошел к печке. Достал длинную лучину. Поджег её от углей. Огонек заплясал на кончике, маленький и веселый, совершенно не подходящий к ситуации.
— Прости, мужик, — бросил я в пустоту, не глядя на связанного. — Ничего личного. Просто форс-мажор.
Я бросил горящую щепку в пропитанную спиртом кучу тряпья.
Голубое пламя вспыхнуло с тихим хлопком, моментально перекидываясь на сухие доски пола. Огонь побежал по дорожке из сивухи, жадно облизывая ножки стола, подбираясь к книжным полкам. Тени заплясали на стенах дикий танец.
Жар ударил в лицо. Стало трудно дышать.
Я развернулся и бросился к двери. В спину мне неслось мычание Серого, полное такого отчаяния, что мне захотелось заткнуть уши. Но я не остановился. Я выскочил в холодный коридор, захлопнул тяжелую, обитую войлоком дверь и навалился на нее плечом.
Нужно уходить. Быстро. Пока дым не повалил на улицу. Пока кто-нибудь не заметил.
Я бежал по ступенькам вверх, к спасительному холоду питерской ночи, оставляя позади горящий подвал, два тела и свою совесть, которая, кажется, сгорела там же, вместе с записной книжкой.
Я вышел из подвала, стараясь не бежать. Бег в ночном Петербурге — это маркер, красная тряпка. Бегущий человек — это всегда проблема: либо он вор, либо он убегает от вора, либо, что хуже всего, он — причина, по которой свистят жандармы. Мои ноги, ватные и непослушные после всплеска адреналина, просились в галоп, но я заставил себя идти размеренным шагом. Левая, правая. Вдох, выдох. Ты просто работяга, поздно возвращающийся с гулянки. Ничего особенного.