За спиной, в недрах того проклятого дома, уже вовсю занимался мой костер инквизиции, но снаружи было тихо. Город спал глубоким сном, укутавшись в сырой туман, пахнущий гнилью и дымом печей.
Я шел и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь выжечь им привкус сивухи и гари, застрявший в носоглотке. Мозг, выйдя из режима «бей или беги», переключился на режим «регистратора». Я судорожно осматривал всё вокруг, записывая на подкорку каждый ориентир.
Вот покосившийся забор с выломанными досками, похожий на гнилой ряд зубов. Вот колодец с обледенелым воротом — в темноте он выглядел как виселица. А вот и вывеска трактира, едва различимая в мутном свете луны: «У Петровича». Буквы плясали, написанные пьяной рукой маляра. Запомнить. «У Петровича». Два квартала направо, один прямо. Если будет следствие и придется вести сюда Ламздорфа или кого там еще — я должен найти это место с закрытыми глазами.
Петербург пах бедой. Или, может быть, это я сейчас так фонил: потом, животным страхом и чужой смертью. Мне казалось, что от меня разит за версту. Я потер руки, пытаясь избавиться от фантомного ощущения. Перед глазами, как зацикленная гифка, стоял тот момент: поворот, сухой хруст, тело, оседающее мешком. Этот звук — звук ломающейся ветки — теперь, кажется, поселился у меня в голове на ПМЖ.
У меня на руках кровь. Не в переносном, литературном смысле, когда сокрушаешься об ошибках молодости. А в самом прямом, буквальном и средневековом. Я убил человека. Даже двоих, если считать того, связанного, который сейчас, вероятно, уже задохнулся в дыму.
Ворота Зимнего дворца выплыли из темноты внезапно, словно текстуры прогрузились в последний момент. Теплый, живой свет факелов, пляшущий на мокрой мостовой, показался мне самым красивым зрелищем на свете. Знакомый силуэт караульного, массивные створки с двуглавыми орлами — это был мой периметр. Моя безопасная зона, мой файрвол. Там, за этими стенами, действовали другие законы. Там я был «герром Максимом», полезным винтиком, а не убийцей и заговорщиком.
Егор стоял на своем посту, все так же шмыгая носом-метрономом. Он переминался с ноги на ногу, кутаясь в шинель, и выглядел воплощением скуки.
Я подошел ближе, стараясь держаться в тени, чтобы свет факела не упал на мое лицо слишком ярко. Кто знает, что там написано сейчас? Безумие или страх?
— Явился? — лениво спросил он, сплюнув в сторону. — А тот мужик где?
— Ушел, — коротко бросил я. Голос предательски дрогнул, но Егор, слава богу, списал это на холод. — Долги старые… перетерли.
Егор хмыкнул, потеряв ко мне всякий интерес. Для него я был просто очередным полуночником. Ему было плевать, где шляется «придворный механик», лишь бы не буянил и не лез на рожон. В его картине мира люди уходят в ночь за водкой или бабами, а не за тем, чтобы ломать шеи заговорщикам.
— Ну, проходи, коли так, — он отвернулся, пряча нос в воротник.
Я проскользнул в калитку. Тяжелая створка закрылась за моей спиной с глухим стуком. Щелкнул засов.
Этот звук показался мне слаще музыки Моцарта. Я закрыл глаза на секунду, прислонившись лбом к холодному металлу ворот. Я вернулся.
Двор был пуст. Ветер гонял по брусчатке поземку. Я добрался до флигеля на автопилоте, ноги несли сами, хотя колени подгибались, как шарниры с выработанным ресурсом.
Коридор, моя дверь в конце.
Я полез в карман за ключом. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, как у паркинсоника. Ключ звенел о металл накладки, царапал дерево, но никак не хотел попадать в скважину. Раз. Мимо. Два. Мимо.
— Спокойно, Макс, — прошептал я себе под нос. — Спокойно. Ты уже здесь. Никто не гонится.
С третьей попытки железо вошло в паз. Поворот. Щелк. Еще один оборот.
Я ввалился внутрь, захлопнул дверь и тут же, не снимая сапог, повернул ключ изнутри. Два оборота. Задвижка. Проверил, дернув за ручку. Заперто.
Только тогда я позволил себе расслабиться. Или, точнее, рассыпаться.
Силы кончились. Как заряд батареи на морозе — раз, и ноль процентов. Я прислонился спиной к двери и медленно, по сантиметру, сполз на пол. Ноги просто отказались держать вес тела.
Я сидел на полу, обхватив голову руками, и меня накрыло. Пришел тот самый «отходняк», которого я боялся.
Меня колотило. Зубы выбивали чечетку, которую невозможно было унять, сколько ни сжимай челюсти. В животе скрутился ледяной узел тошноты. Я чувствовал себя так, словно только что выпал из самолета без парашюта, но в сантиметре от земли зацепился за ветку. Живой. Целый. Но внутри — выжженная пустыня.