Я смотрел на свои руки в полумраке комнаты. Грязные, в саже, с въевшейся в кожу копотью. Эти руки только что перечеркнули чью-то жизнь. Страшно и безвозвратно.
«Ты сделал то, что должен был», — прошептал голос рациональности. — «Это была самооборона. Защита проекта и Императора».
Да, конечно. Рациональность всегда находит оправдания. Но тело помнило другое. Тело помнило, как легко ломается человек. И от этого знания хотелось выть.
Потолок моей комнаты во флигеле был выбелен на совесть, но сейчас, в предрассветной мгле, он казался мне экраном старого монитора, на котором мигал курсор фатальной ошибки. Сон не шел. Я лежал на перине, вцепившись в одеяло так, будто это был спасательный круг посреди шторма, а мой мозг, игнорируя усталость и нервное истощение, продолжал компилировать варианты будущего. И каждый следующий билд выглядел хуже предыдущего.
Сценарий первый. Назовем его «Розовая пони».
Пожар в подвале спишут на пьянку. В Петербурге каждый день кто-то горит, тонет или замерзает в сугробе. Полицейские приедут, почешут затылки, найдут два обгоревших трупа и решат, что маргинальные элементы не поделили штоф водки. Дело закроют за отсутствием состава преступления и желающих копаться в золе. Я выдыхаю, продолжаю точить штуцеры и воспитывать будущего императора.
Вероятность — процентов двадцать. И то, если начальник квартала окажется ленивым идиотом, а трупы обгорят до состояния неузнаваемых головешек.
Сценарий второй. «Реализм, бессмысленный и беспощадный».
У того офицера с переломанной шеей были друзья. Соратники по борьбе. Другие имена из той проклятой записной книжки, которая сейчас превратилась в пепел. Они хватятся своего «главного». Придут на явку. Найдут пожарище. И начнут задавать вопросы. А ответы приведут их ко мне. Не потому что я оставил улики, а потому что я — единственная ниточка, за которую дергал покойный. Они придут не вести философские беседы о судьбах России. Они придут мстить за командира или зачищать свидетеля.
Шестьдесят процентов. Самый жирный кусок пирога вероятностей.
И, наконец, сценарий третий. «Апокалипсис сегодня».
Оставшиеся члены ячейки — люди неглупые и циничные. Поняв, что их лидер мертв, а агент на псарне (я) вышел из-под контроля, они решат сыграть на опережение. Слить меня властям. Анонимный донос в Тайную канцелярию: «Во дворце, под личиной истопника, скрывается опасный заговорщик». Для них это идеальный ход — они обрубают хвосты, а полиция получает кость и радостно грызет её, не ища остальных.
Меня берут. Пытают. Я, естественно, «колюсь» (потому что дыба — это не допрос в HR-отделе, там не соврешь про стрессоустойчивость). Выясняется, что «фон Шталь» — липа. А рядом со мной — Великий Князь Николай. И тень падает на него. Брат императора водил дружбу с цареубийцей? Позор, ссылка, конец карьеры. Конец всему, что мы строили.
Вероятность — процентов пятнадцать. Но цена этого риска — термоядерный взрыв в масштабах династии.
Я перевернулся на бок, пружины скрипнули, отозвавшись болью в висках.
Главный ужас был даже не в мертвецах. Трупы молчат. Проблема была в живом «наследии».
Я носил чужое тело, как костюм из секонд-хенда, в карманах которого предыдущий владелец забыл чеки, грязные носовые платки и, возможно, пакетик с чем-то запрещенным. Кем он был до меня?
Заговорщик сказал: «Тебя за чарку водки купили». Значит, есть кто-то, кто знал этого алкаша в лицо. Собутыльники? Должники? Обиженные девки? Кто-то, кому он задолжал три копейки, но кто готов за эти копейки удавить?
Я — мина замедленного действия.
Я хожу по дворцу, улыбаюсь Николаю, учу его баллистике, а за моей спиной тянется шлейф из чужого прошлого. Мутного и пьяного прошлого дворового мужика, который, как выяснилось, был не просто пьянью, а «спящим агентом» для отвлекающего маневра. Расходником. Мясом.
Сколько еще таких «Серых» бродит по питерским подворотням? Сколько людей могут однажды подойти ко мне на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «Здорово! А помнишь, ты обещал?..»
И я не смогу сказать: «Вы ошиблись номером, абонент сменил оператора».
Меня трясло. Не от холода — печь была натоплена на славу (сам топил, знаю), — а от ощущения полной, тотальной беззащитности. Я построил крепость из лжи, окружил себя стенами из инженерного авторитета и монаршего покровительства. Но фундамент этой крепости стоял на болоте чужой биографии. И это болото только что начало булькать.
Нужно было что-то делать. Но что? Бежать? Куда? В Америку? Без денег, без знания географии этого времени, с лицом, которое, возможно, висит на досках розыска у подполья? Глупо. Оставаться и ждать, пока за мной придут? Страшно.