Библиотека не была пуста.
В дальнем углу, за массивным столом красного дерева, горел трехрожковый канделябр. Желтый круг света выхватывал из темноты склоненную фигуру в расстегнутом мундире.
Николай.
Я замер, прижав ведро к груди, чтобы оно не звякнуло. Мальчишка был один. Никакого Ламздорфа, никаких лакеев. Только он, тишина и гора каких-то свитков, которыми был завален стол.
Он сидел, обхватив голову руками, и пальцы его нервно путались в волосах. Поза человека, у которого Kernel Panic в голове, и система висит намертво. Он что-то шептал, сердито черкал пером по бумаге, комкал лист, отшвыривал его в сторону и снова нависал над огромной, развернутой картой.
Я должен был уйти. Развернуться, тихо прикрыть дверь и свалить в свою кочегарку. Если меня здесь застукают — да еще и рядом с Великим Князем в неурочный час — объяснительную писать не придется. Напишут некролог.
Но я не ушел.
Инженерное любопытство — страшная штука. Оно сильнее инстинкта самосохранения. Что может заставить подростка сидеть глубокой ночью, когда весь дворец дрыхнет, и мучить себя бумагой?
Я сделал шаг. Еще один. Половица под ногой предательски не скрипнула — паркет тут был уложен на совесть. Я подошел к камину, который находился метрах в пяти от стола, и опустился на колени. Начал очень тихо, буквально «на цыпочках», сгребать холодную золу.
— Черт… Черт… — шипел Николай. — Да как же это… Угол падения… Бред какой-то.
Он явно меня не слышал. Он был там, в своих чертежах.
Я чуть повернул голову, скашивая глаза. Благо зрение у меня (или у этого тела) было стопроцентным, а канделябр светил ярко.
На столе лежала схема фортификации. Классика: бастионный фронт. Зубчатая стена, напоминающая звезду. Вокруг нарисованы линии траекторий полета ядер.
Я прищурился. Ага. Рикошетный огонь. Тема модная, сложная. Суть в том, чтобы ядро не втыкалось в землю, а, чиркнув по брустверу, скакало дальше, снося головы защитникам, как кегли в боулинге. Геометрия смерти.
Николай пытался рассчитать сектор обстрела. Он водил циркулем, прикладывал линейку, но что-то у него не сходилось. Он то и дело стирал написанное хлебным мякишем, отчего на карте расплывалось грязное пятно.
— По биссектрисе… — бормотал он. — Если взять десять градусов… Нет, перелет. Если пять… оно зароется. Да чтоб тебя!
Он с силой ткнул циркулем в стол. Острие вошло в дерево с сухим хрустом. Мальчишка откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На его лице было написано такое беспросветное, глухое отчаяние, что мне стало жутко.
Это было лицо не принца. Это было лицо двоечника, который понимает, что завтра на контрольной его распнут, а он не понимает ни-че-го. И, судя по сегодняшней сцене с линейкой, «распнут» — это не метафора. Ламздорф завтра спросит. И если ответа не будет — снова будет хрясь.
Внутри меня заворочался червячок совести. Ну, или гордости. Гордости, что я то знаю это.
Я видел ошибку. Она была детской, глупой, но неочевидной для того, кто зубрит, а не понимает физику процесса.
Он строил траекторию как прямую линию. Как лазерный луч. А ядро летит по параболе. И при рикошете угол отскока на грунте не равен углу падения — земля гасит инерцию, «жрет» энергию.
Я вздохнул. Тихо, едва слышно.
— Ну чего ты сидишь, Макс? — мысленно спросил я себя. — Ты же сейчас влезешь. Ты же не сможешь промолчать. Твой внутренний «душнила» сейчас вырвется наружу и подпишет тебе смертный приговор.
Я взял кочергу. Начал ворошить угли, создавая шумовую завесу.
— Эх, камушки, камушки… — пробормотал я себе под нос, якобы обращаясь к золе. — Бросишь круто — булькнет. Бросишь плоско — поскачет. Как блинчики по воде…
Николай замер. Я видел боковым зрением, как его спина напряглась. Но он не обернулся. Решил, наверное, что ему послышалось. Или что слуга бредит.
Я продолжил, старательно вычищая сажу и не поднимая головы:
— Земля-то — она мягкая. Она не зеркало. Ежели ядром сверху ударить, как горох об стену — оно в землю уйдет и там застрянет. Кротам на радость. А чтоб оно по головам поскакало — его надо нежно класть. Почти лежа.
Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это был ва-банк.
— Градусов семь, не больше… — прошептал я, словно вспоминая рецепт пирога. — И целиться не в бруствер, а перед ним. На сажень. Тогда оно отскочит — и аккурат за стенку залетит. Физика… Мать ее за ногу.
В библиотеке повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слышно было только, как трещит свеча да ветер воет в трубе.
Я, стараясь не выдать дрожь в руках, сгреб золу в ведро. Шорк-шорк. Я — мебель. Я — функция. Меня здесь нет.