Я закрыл глаза и увидел лицо того, второго, которого я оставил связанным в горящем подвале. Его глаза. В них не было мольбы. В них было обещание.
Если он выжил… Если он выбрался…
Тогда сценарий номер два превращается в сценарий номер один, только с летальным исходом для меня лично.
Я открыл глаза и первое, что увидел, был пол. Грубые, выскобленные доски, забитые пылью в щелях.
Странный ракурс для пробуждения. Обычно люди просыпаются глядя в потолок, или, на худой конец, в стену. Я же лежал носом в плинтус, скрючившись в позе эмбриона, которого насильно вытащили из уютной утробы в холодный мир. Правая рука затекла так, что я ее почти не чувствовал.
Я сжал и разжал кулак несколько раз, пытаясь заставить кровь двигаться по венам, разгоняя её по затекшей конечности.
Поднялся я не сразу. Сначала пришлось договориться с позвоночником, который за пару часов сна на жестком полу решил, что мы теперь одно целое с паркетом. Тело ныло. Каждая мышца напоминала, что я не спецназовец и не герой боевика, а офисный работник, волею судьбы закинутый в тело крепостного. Но вот голова…
Голова была пугающе ясной.
Никакого тумана, никакой паники, которая душила меня ночью. Вместо эмоций внутри включился холодный, хирургический свет. Это было состояние человека, который уже проиграл все свои ставки в казино, вышел на улицу без пальто и вдруг понял, что погода, в общем-то, не такая уж и дрянная. Терять больше нечего. А когда нечего терять, исчезает страх. Остается только голая функциональность.
Я поплелся к умывальнику. Вода в ведре была холодной. Я зачерпнул ледяную жижу и плеснул в лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки липкого сна.
Посмотрел на свои руки.
Новых ссадин и крови нет. Ни своей, ни чужой.
— Чисто, — прошептал я своему отражению в темной воде. — Формально ты чист, Макс.
Одежда тоже была в порядке. Немного помята, пахнет гарью, но для истопника это профессиональный парфюм, никто и внимания не обратит. Я одернул рубаху, застегнул кафтан.
Сегодня воскресенье. Значит, скоро закончится служба. Николай придет сразу после литургии. Он будет ждать прогресса, будет ждать своего наставника, уверенного и спокойного герра фон Шталя, а не дрожащего неврастеника, который ночью сжигал людей.
Мне нужны были эти руки. Твердые, не дрожащие руки. Мне нужно было сегодня стоять за верстаком и показывать мальчику, как правильно держать резец. Если он заметит хоть тень страха в моих глазах — все может рухнуть.
Работа. Вот мой морфий. Руки заняты — голова не рехнется.
Я вышел из комнаты, запер дверь на два оборота (теперь это стало рефлексом, как ctrl+s) и двинулся к выходу из флигеля.
Двор Зимнего обычно в это время жил своей рутинной жизнью: лениво переругивались кучера, звенели ведра, маршировала смена караула. Но сегодня ритм сбился.
Я почувствовал это сразу, как только толкнул тяжелую дверь. Воздух был наэлектризован. Хотя, я до последнего надеялся, что это лишь моя паранойя.
У конюшен, сбившись в кучу, о чем-то жарко шептались конюхи, то и дело тыча пальцами в небо. Дворовые бабы, обычно спешащие по своим делам с корзинами белья, застыли у ворот, как стайка встревоженных ворон. Даже солдат у ворот стоял не по уставу, вытянув шею в сторону города.
Я перевел взгляд туда же, куда смотрели все.
Юго-запад. Туда, где я имел честь прогуляться сегодня ночью.
На фоне низкого, свинцового петербургского неба, едва различимая, но несомненная, тянулась грязно-серая полоса. Она не поднималась столбом, а стелилась, размазанная ветром, таяла в сыром воздухе, но запах… Ветер доносил его отчетливо. Горький, едкий запах большого пожарища. Сгоревшее дерево, тряпье и что-то еще, тошнотворно сладковатое.
Желудок скрутило спазмом. Во рту мгновенно стало кисло, будто я разжевал лимон вместе с кожурой. Мир качнуло.
Это был мой костер. Мой личный ад, который я оставил тлеть в том подвале.
«Спокойно, — приказал я себе. — Иди. Просто иди».
Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Главное — не менять темп. Не бежать, но и не красться. Походка человека, у которого есть дело и которому плевать на все эти глупости.
Я проходил мимо людей, кожей чувствуя их взгляды. Я сканировал их лица боковым зрением, как система распознавания.
Вот старший конюх. Смотрит на меня? Нет, смотрит сквозь меня, сплевывая на брусчатку. Ему плевать.
Вот прачка с корзиной. Взгляд скользнул по моему лицу и тут же вернулся к соседке. Любопытство? Да, но не ко мне. Им интересно, чей дом сгорел и сколько добра пропало. Погиб ли кто?