— Что происходит на ранчо?
— Ты становишься секс-работницей.
Я закрываю глаза, мечтая забрать назад то, что сказал Иви.
— Поэтому я сбежала, — шепчет она. — Я не могла представить ничего хуже, чем быть вынужденной заниматься сексом с несколькими мужчинами каждую ночь.
Я делаю шаг к ней, но успеваю остановить себя. Не уверен, что она хочет, чтобы я сейчас к ней прикасался.
— Прости, Иви. Я не имел этого в виду. Я ревновал, — говорю настойчиво, молясь, чтобы она мне поверила.
Ее глаза находят мои, и она пригвождает меня решительным взглядом.
— Я не шлюха, Ретт. Я никогда не продавала свое тело. Может, я и убирала дома топлесс, но худшее, что это делает меня — стриптизершей. Это огромная разница. Я никогда не совершала сексуальных действий за деньги. И никогда не буду. Мне все равно, если мужчины пялятся на меня. Их взгляды не могут причинить мне боль.
Я открываю рот, но она быстро поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать.
— Я чувствую себя униженной. Ты думаешь, что, швыряя мне деньги, делаешь меня своей собственностью. Это не так. Никогда так не будет. Я не шлюха, Ретт. И уж точно не твоя шлюха.
— Я никогда не говорил, что ты моя шлюха, — говорю я беспомощно.
— Ты обращался со мной как с ней, — шепчет она, но с тем же успехом могла бы кричать эти слова мне в лицо. — Ты уже сделал это дважды. Я благодарна, что ты вмешался и помог мне, когда у меня никого не было, но это не значит, что у меня нет самоуважения. Это не значит, что ты можешь меня унижать. Может, я и ела из мусорных баков, — ее голос срывается, и слеза скатывается по ее лицу, — но я не мусор.
Когда ее лицо искажается, я больше не могу просто стоять и смотреть. Я бросаюсь вперед, и прежде чем она успевает отстраниться, обнимаю ее. Я крепко держу ее, пока она рыдает. Я хочу зацеловать ее боль, но вместо этого предлагаю ей утешение своей груди.
— Мне так чертовски жаль, Иви, — шепчу ей в волосы. — Я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя так.
Теперь, когда я знаю больше о прошлом Иви, моя защитная сторона разрастается во что-то темное.
Я всегда был защитником Мии, но никогда не чувствовал ничего подобного. Знание того, что Логан позаботится о Мии, когда я не смогу, давало мне душевный покой.
У Иви есть только я. Ее ранили, пугали и бросали. Потребность защитить ее от всего, что жизнь еще подбросит ей, становится живой, дышащей силой.
Я прижимаюсь губами к макушке ее головы, потом подношу руки к лицу и обнимаю ее щеки. Наклоняясь, я ловлю ее взгляд.
— С тех пор как тебя встретил, я хотел только одного — защитить тебя. Сегодня я был мудаком и причинил тебе боль. Я буду жалеть об этом до конца жизни. Я люблю тебя, Иви. Черт возьми, люблю тебя. В тебе столько добра, что рядом с тобой чувствую себя наполовину приличным человеком. У меня свои гребаные заморочки, и сегодня я потерял над ними контроль. Такого больше не повторится.
Боль не исчезает из ее глаз, и, честно говоря, я этого и не ожидал. Но когда она кивает, я чувствую, как тиски в животе немного ослабевают.
ГЛАВА 21
ИВИ
— Хочешь вернуться на вечеринку? — спрашивает Ретт.
Я высвобождаю лицо из его ладоней и качаю головой.
— Нет, я просто пойду спать, — шепчу, направляясь в ванную за туалетной бумагой. Вытираю слезы со щек и сморкаюсь, после чего возвращаюсь в комнату.
— Можно я останусь с тобой? — спрашивает Ретт.
Я сажусь на кровать и обдумываю его просьбу. Часть меня хочет держаться от него как можно дальше, чтобы Ретт никогда больше не смог причинить мне такую боль, как сегодня. Но есть еще мое сердце, глупое, всепрощающее сердце, которое любит Ретта.
Пока разум кричит «нет», а сердце вопит «да», я в итоге киваю. Встаю и откидываю одеяло. Обычно я сплю в шортиках и майке, но раз уж Ретт остается на ночь, оставляю спортивные штаны.
Стягиваю футболку и ныряю под одеяло.
Ретт выключает свет, и я наблюдаю за его силуэтом, пока он стягивает рубашку через голову. Когда он снимает джинсы, я отвожу взгляд, хотя в темноте все равно мало что видно.
Он забирается в постель, и когда тянется ко мне, я позволяю ему притянуть меня к себе. Кладу щеку на теплую кожу над его сердцем и обвиваю рукой талию.
Одна его рука исчезает в моих волосах, и я не понимаю, что он делает, пока он не развязывает их.
— Так лучше, — его голос — низкий рокот в темноте.
Мы лежим в тишине пару минут, потом Ретт спрашивает: