— Мы не влюбляемся! — вырывается у меня, отчего Лейла снова многозначительно играет бровями.
— Это лишь вопрос времени, когда тебя шарахнет молнией и ты поймешь, что по уши втрескалась в этого парня.
— Если эта молния в меня и попадет, то только чтобы поджарить мне зад. Мейсон никогда в жизни в меня не влюбится.
Посерьезнев, Лейла спрашивает: — С чего ты это взяла?
— Я просто не в его вкусе.
Лейла хватает сумку, мы закрываем её комнату и идем ко мне. Она закидывает руку мне на плечо и говорит: — Как я и сказала, это будет чертовски крутое шоу — смотреть, как вы двое влюбляетесь.
ГЛАВА 14
МЕЙСОН
Как только девчонки уходят, Фэлкон спрашивает: — У вас с Кингсли всё серьезно?
— Не, я просто издеваюсь над ней.
— В прямом смысле, — бормочет Лейк себе под нос.
Фэлкон пристально смотрит на меня, и на его лице начинает играть улыбка.
— Всё совсем не так, — тут же защищаюсь я, прекрасно понимая, о чем он думает.
— Ты на третьей стадии. Не переживай, это быстро проходит, — говорит Лейк, растягиваясь на диване.
— Третья стадия? Я вообще хочу это слышать?
— Первая стадия — драки. Вторая — вы либо целуетесь, либо, как в вашем случае, трахаетесь, как враги. Третья — отрицание. Четвертая — ты понимаешь, что девушка тебе нравится, но понятия не имеешь, что с этим делать. Пятая — ты ныряешь с головой, и твоему статусу холостяка конец.
Я перевожу взгляд на Фэлкона, и этот придурок, ухмыляясь, кивает: — Боюсь, он прав.
Я усмехаюсь: — Этого никогда не случится. Когда речь идет о Хант, есть только две стадии: драка или секс. Но никакого отрицания или серьезных шагов.
Лейк вздыхает.
— Как я и сказал. Отрицание.
— Не парься, — говорит Фэлкон и хлопает меня по плечу. — Ты выживешь.
— Да? — Я перехватываю его руку и валю его на пол, рыча: — А вот за твою жизнь я не ручаюсь.
Выходные без девчонок прошли тихо. Фэлкон работал над бизнес-планами, а Лейк болтал с Ли-Энн. Она приезжает в следующем месяце, и я очень надеюсь, что у Лейка всё сложится.
Я паркую машину и выхожу, оглядывая наш семейный дом. Знакомая хватка горя всё еще сжимает сердце, но уже не так сильно, как раньше.
Зайдя в дом, я первым делом поднимаюсь к комнате Джен. Останавливаюсь у двери и делаю глубокий вдох, прежде чем войти. Первое, что я замечаю — запах изменился. Аромат Джен больше не висит в воздухе.
Я подхожу к её комоду и беру флакон духов, которыми она пользовалась. Подношу к носу и закрываю глаза.
— Что ты делаешь в моей комнате? — спрашивает Джен, застукав меня с поличным, когда я фотографирую её любимые духи, чтобы купить их на день рождения.
Схватив первое, что попалось под руку, я поднимаю это вверх: — Хотел одолжить вот это.
— Резинку для волос? Зачем?
Черт. Я смотрю на резинку и делаю единственное, что приходит в голову: собираю волосы на макушке и пытаюсь их завязать... вроде получается.
— Серьезно? — она ухмыляется, скрестив руки.
— Да, хочу посмотреть, пойдет ли мне мужской пучок.
— Слабо пойти так завтра в школу?
Я срываю резинку и бросаю на комод: — Ни за что. Фэлкон и Лейк мне этого до конца жизни не забудут.
Её смех преследует меня, пока я в спешке покидаю комнату.
Открыв глаза, я смотрю на фотографии, приклеенные к зеркалу. Вижу ту, где мы вдвоем корчим рожи на камеру, и снимаю её.
— Ты была лучшей сестрой, — шепчу я.
Сажусь на её кровать, продолжая смотреть на её лицо.
— Ты бы возненавидела меня, если бы я начал жить дальше?
Услышав движение, я вскидываю голову. В дверях стоит мама. На её лице мягкая улыбка — я уже и не помню, когда видел её такой в последний раз.
Она обводит комнату взглядом, затем произносит: — Я хотела убрать её вещи на склад, но ждала, когда ты придешь попрощаться.
— На склад? — переспрашиваю я. Мне это не нравится.
— Да. — Мама подходит ближе и садится рядом. Она заглядывает в фото. — Эта комната кажется склепом. Я не хочу помнить Дженнифер такой — будто время застыло.
Мама переводит взгляд на меня и тепло улыбается. Она проводит пальцами по моим волосам, и в груди вскипает комок эмоций. Её глаза наполняются слезами, и дрожащим голосом она шепчет: — Пришло время мне сосредоточиться на сыне. Он всё еще здесь, со мной.
Эмоции захлестывают меня, и слеза скатывается по щеке. Мама прерывисто вздыхает и вытирает её тем самым нежным жестом, по которому я так долго тосковал.
— Прости, что я была такой паршивой матерью, когда ты нуждался во мне больше всего.
— У тебя была своя боль, — шепчу я.