Мейсон

— Давай, Хант, — шепчу я. — Держись.

Лейла берет руку Кингсли и прижимает её к своей груди, сотрясаясь от рыданий.

Я совсем забыл про помощника Лейка, пока не услышал его крик: «Сюда! Она здесь!».

Через секунду Лейла отстраняется, и её место занимает охранник.

— Позвольте мне, — командует он.

Я не могу заставить себя остановиться, Лейле приходится буквально оттаскивать меня. Она не отпускает, обнимает сзади, плача, уткнувшись мне в спину.

Я стою как парализованный, глядя, как охранник работает над Кингсли.

Как это случилось?

Почему?

Почему Кингсли?

Мысли душат меня, усиливая пытку. Она же, блять, такая молодая. В ней было столько жизни. Я не могу вынести мысли о том, что больше никогда не увижу её улыбку. Никогда не услышу её смех.

Время искажается, в помещение влетает всё больше людей. Я смотрю на лицо Кингсли, пока оно не расплывается перед глазами от слез.

Такое чувство, будто я потерял что-то жизненно важное.

Онемевшими пальцами я тянусь к её руке. Когда я чувствую, какая холодная у неё кожа, моё сердце разлетается вдребезги.

Эта девочка. О боже.

Она была вырвана из моего сердца, а я даже не знал, что она заполнила его своим светом.

Черт, я бы отдал что угодно, чтобы она открыла эти голубые глаза и снова съязвила мне.

Я бы отдал свою жизнь. Потому что зачем она нужна, если солнце сорвали с неба?

Я не помню дорогу в больницу. Не помню следующие два дня после того, как Кингсли положили в реанимацию. В памяти только её бледное лицо.

Она выглядела как сама смерть.

Сидя рядом с её кроватью в частной палате, которую устроил её отец, я сжимаю её ладонь в своих руках, не в силах отвести взгляд. Я благодарен доктору Ханту за то, что он разрешил нам остаться с ней. Он был здесь каждую свободную минуту. Не знаю, как он вообще держится: его дочь чуть не утонула и до сих пор не пришла в сознание.

Каждый вдох, который за неё делает аппарат.

Каждый писк монитора, отсчитывающий удары сердца.

Это пытка. Это, блять, убивает меня.

— Мейсон. — Фэлкон кладет руку мне на плечо. — Тебе принести чего-нибудь?

Я моргаю, и глаза начинает жечь.

— Нет, — шепчу я.

Он обходит кровать и прижимает к себе Лейлу. Я слышу, как она снова начинает плакать. Я даже не заметил, когда она перестала.

— Ш-ш-ш... я с тобой, — шепчет он ей.

— Как? — всхлипывает Лейла. — Как это могло случиться? Я видела, как она заходила в общежитие. Зачем ей идти в бассейн?

— Она сама нам расскажет, когда очнется, — шепчет Фэлкон.

Я чувствую руку на своем плече. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять — это Лейк.

— Ты был прав, — мой голос звучит надтреснуто. — Я был в стадии отрицания.

Лейк обнимает меня за плечи сзади.

Моё дыхание учащается. Прижавшись лбом к её пальцам, я шепчу: — Я не переживу это во второй раз.

Тело начинает бить неконтролируемая дрожь, в сердце просачивается безнадежность.

— Она очнется, — шепчет Лейк мне на ухо. — Кингсли — боец. Она очнется.

Черт. Пожалуйста, пусть Лейк окажется прав.

Пожалуйста.

Я хочу получить шанс увидеть удивление на её лице, когда я скажу ей, что случилось невозможное. Я влюбился в дерзкую девчонку без чувства стиля. Я влюбился в улыбку, которая раньше меня бесила.

Я, блять, влюбился... слишком поздно.

ГЛАВА 16

МЕЙСОН

Не знаю, куда ушли остальные, но в палате тихо, слышны только звуки аппарата жизнеобеспечения.

Хотя врачи сказали, что все тесты в норме и необратимых повреждений быть не должно, я не могу отделаться от страха перед худшим.

Я прижимаюсь щекой к тыльной стороне её ладони.

— Мне нужно, чтобы ты очнулась. — Я с трудом сглатываю ком, застрявший в горле с того самого момента, как вытащил её из воды. — Открой глаза. — Я всматриваюсь в её лицо, пытаясь уловить хоть малейший намек на то, что она меня слышит.

— Кингсли, — шепчу я. — Пожалуйста.

Когда её пальцы в моих руках слегка шевелятся, у меня перехватывает дыхание.

— Ты сейчас пошевелилась? — Я вскакиваю со стула и сажусь на край кровати.

Упершись руками по обе стороны от её головы, я наклоняюсь ниже. Мои глаза ищут на её лице признак пробуждения. Секунды складываются в минуты, и краткая надежда, которую я почувствовал, рушится. Я так сильно хочу, чтобы она проснулась, что, должно быть, просто вообразил это движение.

Затем её веки вздрагивают, и когда она наконец открывает глаза, мне кажется, будто солнце пробивается сквозь долгую темную ночь, которой была моя жизнь последние три дня.

Я перехватываю её руку.

— Ты меня слышишь? Просто сожми пальцы.