– Капитализм по-любому плох! А есть ли ему замена? Неизвестно. Даже если никакой сраной замены капитализму нет, он по-любому плох – это точно.
Пообедавший Ли Чино стоял возле начавших раскаляться перил, и тут завибрировал телефон. Звонила жена.
– Это я. Как ты там?
– Ем, сру, сплю – чувствую себя отлично, – ответил Ли Чино в нарочито шутливой манере. – Как дети?
– Нормально. Ходят в школу. Ким попросил меня завтра прийти.
– Зачем? Разве тебе не нужно на работу?
– Я завтра в ночную смену.
– Что это за магазин, который все время работает по ночам?! Неужели кто-то по ночам таскается за покупками?
– Все супермаркеты так работают… Кстати, твоя мать предложила прийти вместе, я возьму ее с собой.
Пока Ли Чино боролся, его жена устроилась кассиршей в большой супермаркет и взяла на себя обязанности главы семьи. Его мать Юн Понне незадолго до того продала лавку, которую держала Син Кыми, – как только перед словом «рынок» появилось определение «традиционный», коренные жители исчезли оттуда, и их места заняли приезжие из регионов. Когда семья жила в поселке Сэнмаль, Понне вносила свой вклад в семейный бюджет, торгуя в лавчонке перед входом в поселок, но с появлением современных супермаркетов эту лавчонку пришлось закрыть. Распродав имущество, семья Чино смогла обзавестись квартирой площадью в двадцать четыре пхёна – и то хорошо.
– Не приходите. Незачем.
– Какие-то люди, которые занимаются культурной деятельностью, хотят снять видео и просят нас сказать пару слов.
– Что за суета вокруг этого сотого дня! Всем ведь будет наплевать.
– Ладно, держись!
– Пока!
Разговор с женой был окончен.
Чино, собираясь сделать плакат, достал из корзины ткань и маркеры, которые вместе с обедом положил туда Ким. Палящий послеполуденный зной казался терпимым благодаря ветру. Чино расстелил полосу ткани длиной в две руки, на один край наступил ногой, а на другой поставил пластиковую бутылку с покоричневевшей мочой.
Сотый день протеста.
Чо Тхэджун, восстанови расторгнутый договор!
Работники ждут переговоров!
Шесть слогов, еще четырнадцать слогов с четырьмя пробелами, еще десять слогов с двумя пробелами. Он писал буквы по одной, сильно давя на маркер. Чо Тхэджун тоже обернулся набором букв, а ведь именно он был виновником их увольнения и продажи компании. За пять лет борьбы они сотни раз выкрикивали имя этого человека, но никогда не видели его лица и даже не могли вообразить, как оно выглядит. Его имя было набором букв на документах. В книгах этот человек представал всего лишь абстрактным символом капитала, тихо исполнявшим роль, которой его наделило общество. Он не был ни молодым, ни зрелым, ни старым, ничего такого. Вел не связанную с Ли Чино и его товарищами-рабочими жизнь в совершенно ином времени и вряд ли помнил их. Для него они были не более чем отметиной, вроде привычной царапины на обоях, которая мозолит глаза, но не мешает жить. Ли Чино дописал красным и синим маркерами лозунги и привязал плакат веревкой к округлым перилам. Задумавшись с маркером в руке, он посмотрел на пустые пластиковые бутылки. Чино вдруг захотел написать на бутылках имена своих близких, не менее значимых для него, чем Чо Тхэджун. Усмехнувшись, он вывел маркером на пузатом теле бутылки: «Стригаль». Потом стал по одной брать стоявшие в ряд бутылки и писать на них имена: «Чуан-тэк», «Кыми», – заметил, что его большой и указательный пальцы испачканы красными чернилами. Казалось, будто он порезался. Вывел два слога: «Ёнсук», – и остановился. На другой бутылке написал имя «Чинги». Неужели все вдруг собрались? «Стригаль», «Чинги», «Ёнсук», «Чуан-тэк», «Кыми». Написав эти имена, он осознал, что все они принадлежат умершим людям. Прозвище «Стригаль», имена прабабушки и бабушки относились к его прошлому, а имена «Ёнсук» и «Чинги» он узнал не так давно. Бутылки с именами он поставил отдельно от бутылок с мочой и привязал к перилам.
В тот день после ужина, как только село солнце, Чино поставил у изголовья бутылку с надписью «Стригаль» и завел с ней разговор:
– Эх, Стригаль! Как же давно мы с тобой не виделись! Иногда я скучаю по тебе. Хотел бы я, как прежде, отправиться с тобой на протоку или к Валуну Духов. А еще на гору Янмальсан и остров Памсом.
Двенадцатилетний мальчишка подошел на цыпочках и сел у его изголовья. Чино, изобразив удивление, вылез из палатки и сел напротив.