Вот почему Хартманн, еще не добравшись после летной школы в свою часть успел устроить аварию на Ю-87, а Липферт, еще не встретив, по сути, в воздухе русских, разбил три «мессера» уже пребывая в составе боевой эскадры. Их сразу после летной школы бросили в бой!
А вот, например, первый воздушный бой советского летчика:
«Осматриваюсь и вижу: сзади метров на 500 выше моего „лавочкина“ попутным курсом летит девятка „юнкерсов“. Меня словно кипятком ошпарило — вот это да!
Сдержанно передаю Любенюку:
— Командир, мы их не догоним. Разворачивайся на сто восемьдесят — рядом со мной „юнкерсы“.
Он меня не слышит. И я решаю вступить в бой, хотя одному это гораздо сложнее, чем парой. Сейчас, думаю, главное — не оробеть, вести круговую осмотрительность и все внимание — на противника. И — смелее, смелее вперед! — подбадриваю сам себя.
Вот я уже на одной высоте с „юнкерсами“. Истребителей прикрытия у них нет. Стрелки открыли по моему самолету яростный огонь, но их трассы, словно шнуры серовато-голубого цвета, проходят выше и в стороне, значит, враги занервничали и бьют заградительными очередями прежде времени, видимо рассчитывая запугать меня. Итак, медлить нельзя, нужно атаковать, и как можно быстрее: нападать на противника из того положения, в каком оказался ты в данную минуту.
Бомбардировщики идут плотным строем, как на параде. Конечно, один русский ястребок — небольшая сила, да и бортовое оружие у фашистов довольно мощное!
Сейчас „юнкерсы“ представляют собой одну крупную цель. И я решил вести огонь по всей группе: длинная очередь — и может быть поражено несколько самолетов.
Стрелки продолжают огонь по моему самолету. Все внимание — на противника, слежу за ним через прицел и со 150 метров сам начинаю стрелять: очередь из пушек проходит по всей цели. Прекращаю атаку, оказываюсь позади группы и вижу: все они как летели, так и продолжают лететь — ни один не пошел к земле, как я надеялся в начале боя. Так не годится!
Ухожу вниз и оттуда с небольшим углом набора высоты открываю огонь… метров с 70. Снаряды ложатся в цель. Подо мной, сбоку, внизу летят куски дюрали. Один „юнкерс“ горит! От его левого мотора тянется длинный шлейф черного дыма! Надо добить! Он идет со снижением, горит, но надо, чтобы взорвался или развалился на куски… Бортстрелки с „юнкерсов“ неистовствуют — со всех сторон ко мне тянутся нити трасс.
Расстояние метров сто… Еще ближе; ближе… Самое время открывать огонь. Но впереди моей машины трасса снарядов. Гляжу, сверху на меня сваливается четверка „мессеров“. Ускользаю от атаки резким броском машины под фашистский Ме-109, а потом набираю высоту. Вторая пара гитлеровцев оказывается под носом моего ястребка, и с предельно короткой дистанции я даю длинную очередь и резко отворачиваю в сторону, чтобы не столкнуться с плоскостью, отвалившейся от сбитого самолета.
Хочу взглянуть на него, а уже ведущий четверки идет на меня в атаку. Вызов принимаю. Расходимся на встречных курсах. Ме-109 метров на 400–500 выше меня. Второй и третий истребители противника в полукилометре от ведущего. Видимо, ждут моей ошибки — момента, когда я подставлю им машину под удар.
А пока повторяется схождение на встречных курсах. Но разность в высоте сократилась, вместе с ней и преимущество гитлеровца, хотя противник по-прежнему с превышением надо мной, ему удобнее атаковать и вести огонь. Я такой возможности не имею: у меня после набора высоты горкой нет скорости, а раз так — нет и смысла думать об атаке. Снова разворачиваюсь и пытаюсь добраться до истребителя противника снизу — в хвост, а ему, наверное, пора возвращаться на базу. Он все чаще уклоняется в сторону своей территории и одновременно затягивает меня на высоту, где „лавочкин“ заметно уступает „мессершмитту“.
Бой длится уже минут двадцать. Горючее и боеприпасы на исходе. Надо срочно прекращать эту бесполезную и опасную теперь схватку. Но как это сделать? Выполнив боевой разворот в сторону своей территории, я пикированием, на огромной скорости выхожу из этого сложного боя, оставившего неприятный осадок.
Напряжение спадает, появляется возбуждение и тревога — где командир, что с ним? Все ли взлетели и что там, на аэродроме?