Мы с вами привыкли к тому, что Ленин — гений. Только уже так это замылилось, что не интересуемся даже, в чем его гениальность проявлялась, а когда видим — не понимаем…
Я еще встречал высказывания сомневающихся в том, что эти письма действительно диктовал Ленин, насчет фразы «тов. Сталин, сделавшись Генсеком…». Якобы, странная фраза. Что значит — «сделавшись»? Сам взял и сделался?
Только проблема не в этом слове, а в том, что некоторые не читали «Евгения Онегина». Там один персонаж не сделался поэтом. Сделавшись, сделаться — устаревший, ныне вышедший из употребления синоним стать кем-то. Сталин Генсеком не стал?
Из одного интервью с Евгением Спицыным, который, как историк, у нашей левой швали пользуется особым уважением:
«— А как быть с амбициями самого Сталина? Как было сказано в „Письме к съезду“? „Товарищ Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть“… Хотя, насколько я знаю, вы считаете „Письмо к съезду“ фальшивкой? (вопрос Спицыну — авт.)
— Дело в том, что историк Валентин Сахаров в своей монографии привел довольно убедительные и аргументированные доводы в пользу того, что „Письмо к съезду“ — это действительно фальшивка.»
А что установил историк Валентин Сахаров? Наслаждаемся, только противорвотное принять не забудьте:
«История обнародования этих документов и их использования в политической борьбе не имеют ничего общего с трактовкой их как завещания, обращенного В. И. Лениным к партии через голову ЦК партии, Политбюро и своих ближайших товарищей по борьбе. Во-первых, такое тайное обращение было совсем не в духе В. И. Ленина, не соответствовало его политическому почерку. Во-вторых, оно не было продиктовано реальными условиями, ибо, вопреки утверждениям, В. И. Ленин имел полную возможность, если бы захотел, обратиться открыто к партии с любым предложением. Никакого „тюремного режима“, якобы установленного И. В. Сталиным, не было. Наличие в Политбюро и ЦК партии различных политических групп и борьба между ними гарантировали провал любой попытки утаивания ленинских документов. В-третьих, совсем нелогично было откладывать решение вопросов, от которых зависит жизнь партии и судьба революции на неопределенное время: до съезда, который соберется неизвестно когда после смерти, которая тоже неизвестно когда последует. Уже эти соображения сильно подтачивают версию о завещании. Но смертельный удар ей наносят сами создатели этой легенды — Троцкий, Фотиева, Зиновьев, Бухарин. Если В. И. Ленин действительно рассматривал эти тексты как завещание, предположим на секунду, то его волю нарушили указанные выше деятели, так как именно они „вбросили“ эти тексты в политическую жизнь задолго до смерти В. И. Ленина. Но тогда, когда он уже не мог ничего ни засвидетельствовать, ни опровергнуть… Они сделали эти документы средством политической борьбы против И. В. Сталина.»
«Они сделали эти документы средством политической борьбы против И.В.Сталина».
А вот как появление этих документов описывал Л. Д. Троцкий в статье для американского журнала «Saturday Evening Post» «Отравил ли Сталин Ленина?» в 1940 году:
«Ленин стремился придать своей оценке Сталина как можно менее обидное выражение. Но речь шла тем не менее о смещении Сталина с того единственного поста, который мог дать ему власть.
После всего того, что произошло в предшествовавшие месяцы, Завещание не могло явиться для Сталина неожиданностью. Тем не менее он воспринял его как жестокий удар. Когда он ознакомился впервые с текстом, который передала ему Крупская для будущего съезда партии, он в присутствии своего секретаря Мехлиса, ныне политического шефа Красной Армии, и видного советского деятеля Сырцова, ныне исчезнувшего со сцены, разразился по адресу Ленина площадной бранью, которая выражала тогдашние его подлинные чувства по отношению к „учителю“. Бажанов, другой бывший секретарь Сталина, описывает заседание ЦК, где Каменев впервые оглашал Завещание.
„Тяжкое смущение парализовало всех присутствующих. Сталин, сидя на ступеньках трибуны президиума, чувствовал себя маленьким и жалким. Я глядел на него внимательно; несмотря на его самообладание и мнимое спокойствие, ясно можно было различить, что дело идет о его судьбе…“
Радек, сидевший на этом памятном заседании возле меня, нагнулся ко мне со словами: