— Дерягину раздевали?
— Как положено. У нее могли быть золотые монеты.
Если положено, то обыскивать должна женщина в присутствии женщин-понятых. Впрочем, что мне пытать капитана, когда достаточно поговорить с этими понятыми:
— Палладьев, зови их.
Он попытался встать, но не встал. Зацепился ногами за стол? Я глянул в протокол и повторил:
— Зови Иванову и Мишкину.
Теперь он и вставать не пытался. Я смекнул, что никого он не привез. Где же успеть за пятнадцать минут?
— Капитан, нет понятых?
— Есть.
— Где же они?
— Здесь.
— Где здесь?
— В кабинете.
Я огляделся полоумно. Уж не под столом ли сидят! Ведь цеплялся же капитан ногами за что-то…
— Сергей Георгиевич, понятые — это я.
— А почему ты не Наполеон? — пришлось мне усмехнуться, чтобы скрыть догадку.
— Сложились обстоятельства…
— Выдумал понятых и за них расписался, капитан?
Он кивнул. Такое случалось при составлении формальных документов. Например, осмотр вещдока, направляемого в суд. Какого-нибудь ботинка или пивной бутылки.
— Капитан, и ты ее раздевал?
— Нет, посмотрел сумку да вывернул карманы.
— Жалобщица пишет о ментовской бабе. Значит, обыскивала женщина?
— Нет.
— Но ментовская баба-то была?
— Ментовская баба — это я.
Палладьев мне нравился. Среднего роста, крепкий, русоголовый и какой-то распахнутый. Бледно-голубые глаза до того светлые, что казались отмытыми или сильно удивленными. К нему, похоже, не липла грязь, которой полно на оперативной работе. Не дождавшись моей реакции, он объяснил:
— Куртка, платок на голову, шарфик, голос изменил… В кабинете полумрак. Сошел за женщину.
— Палладьев, не ожидал от тебя…
— Сергей Георгиевич, а что делать? Три часа ночи, прохожих нет, где взять женщин-понятых? Идти ночью по квартирам? Или отпустить задержанную? А я вижу: у нее книги… Они могли быть из обворованной квартиры.
В оперативно-следственной работе тупиковых положений навалом. Бывал и я в них. Как-то выехал на самоубийство. Труп висит в квартире под самым потолком, и мне его не снять. Участкового нет, судмедэксперт с криминалистом приезжать не спешат, потому что не убийство… Старушки-понятые сжались в углу… И вот картина: хожу по лестнице, звоню в квартиры и спрашиваю: «Вынуть труп из петли не поможете?»
— Капитан, и что книги?
— Сергей Георгиевич, заковыристые.
Я взял одну. Толстая, грубая и какая-то желтушная бумага, техническая, на английском языке. Вторая была, кажется, на французском. Третья, похоже, на арабском. Палладь-ев размышлял вслух:
— Вернуть ей книги, чтобы не жаловалась.
Я хотел было с ним согласиться, когда в английской книге мелькнула страница, испещренная мелкими рисунками. Я вспомнил Шерлока Холмса: пляшущие человечки.
— Иероглифы, — сказал капитан.
— Среди английского текста?
— Переплетчик ошибся.
Я начал листать все три книги. Переплетчик ошибался множество раз. Во французской книге тексты из арабской, в английской оказались страницы на непонятном языке, в арабскую вшили рекламные проспекты… Ни нумерации, ни разметки по главам…
— Капитан, как все это понимать?
— Макулатура.
— Глянцевые обложки, сброшюрованы крепко… Для макулатуры?
— Значит, закодированное описание новой ракеты.
— Покажу-ка эти книги экспертам, — решил я, имея в виду того химика, которому отдал пуговицы.
Палладьев смотрел на меня, как студент на экзаменатора.
Я усмехнулся:
— Твое перевоплощение в женщину замну.
Этому великодушию капитан удивился зримо и откровенно. Мне нравятся люди, которые удивляются, и меня удивляют люди, которые ничему не удивляются.
4
Нет, не трупы осматривать тяжко, хотя бывает, день и ночь над ними просидишь. Нет ничего хуже пожаров, обвалов зданий, падения кранов, железнодорожных аварий… Или природных катаклизмов с многочисленными жертвами…
На пожар я выехал утром, а к обеду уже все осмотрел. Не пожар, а пожарик: сгорело деревянное строение, жильцы из которого были давно выселены. Эксперт пожарной службы происшествие спишет на короткое замыкание, хотя дом обесточен. Тогда бомжи.
Пожары хороши тем, что не надо искать понятых — толпа под рукой. Спортивного вида паренек вызвался в понятые сам и никуда не отлучался, пока я лазал по головешкам и закопченным кирпичам. Когда протокол осмотра был подписан и я садился в машину, он спросил:
— А с вами можно поговорить?
— Слушаю.