— Значит, так! Всем покинуть место преступления. Остаются потерпевший и два свидетеля. Вы и вы.
Сержант охранял дверь, недовольный эксперт прикидывал, как извлечь пулю, не разворотив храм искусств, а Шурик приступил к допросу потерпевшего:
— Кто в вас стрелял?
— Это не совсем в меня, гражданин следователь. Оно так случайно получилось.
— Еще раз спрашиваю — кто стрелял?
— Вера Заботина, наша бывшая актриса.
— Свидетели, вы знаете эту Заботину?
— Да, мы ее недавно хоронили. А Семен Маркович даже на опознание ходил.
Кто-кто, а Шурик Сухов тормозом не был. Он быстро все вспомнил и все сообразил. И своего приятеля Петьку Колпакова помянул непечатными словами, и его подельщика Аркашу. Одно хорошо — с кого-нибудь из этой сладкой парочки есть возможность сорвать премию. За вредность работы… А пока надо продолжать допрос. И натурально, как будто он ни сном ни духом.
— Итак, гражданин Турищев, стреляла в вас или в вазу Вера Заботина, которую вы недавно хоронили. Так?
— Так.
— Вы предлагаете мне этот бред в протокол записать… Это у вас впервые? Или она к вам еще заходила? Я имею в виду не до кладбища, а после.
— Заходила, товарищ следователь. Буквально три дня назад… Прихожу я утром в свой кабинет, а на диване в углу, на куче тряпок — она. Вера Заботина.
— Вы не волнуйтесь, гражданин. Все понятно: пришла и села на кучу тряпок… В тот день она только к вам приходила? До вас она где была?
— До меня она в холле висела.
Шурик слегка прибалдел. Он-то знал, что Заботина жива, но зачем ей в фойе висеть… Отойдя в дальний угол, он достал сотовый и вызвал дежурного. Сухов старался говорить тихо, но в театре везде хорошая акустика: «Послушай, Семен, пришли дежурного психиатра. У режиссера «Глобуса» крышу снесло. Покойницы к нему приходят, вазы бьют».
Только на последней фразе Шурик вспомнил, что китайский фарфор разбит пулей.
— А пистолетик-то где, Семен Маркович?
— Здесь он. Под диван закатился.
Сухов моментально принял боевую стойку. Он приказал свидетелям превратиться в понятых и двигать диван. Эксперт натянул белые перчатки и приготовил пакет. Сержант у двери на всякий случай обнажил свой «Макаров».
За диваном оказалось много вещей интересных и даже интимных. Самое невинное — старый номер «Плейбоя». Самое важное — «Вальтер» и стреляная гильза.
— Первым делом ствол на пальчики проверим. Чьи там отпечатки, Семен Маркович?
— Вероятно, мои.
— Вот и хорошо. И нечего покойницу приплетать… Нынче, конечно, признание не есть царица доказательств, но в протокольчике так и запишем…
Для Оксаны воскрешение Верочки было чудом. Еще недавно она проводила ее в мир иной, рыдала и потом почти каждый день вспоминала со слезами на глазах. И вдруг — новое пришествие Заботиной. А с каким блеском! Со стрельбой и с новым мужем на красном «Опеле». И теперь Оксана должна услышать душещипательную историю о чудесном воскрешении и о вдруг появившемся муже.
Тут-то Верочка и осознала свою глупость. Алексей ехидно молчал, предложив ей сочинять дальше. Но она человек творческий. Что ей стоит набросать вариант сценария — детектив с мелодрамой.
Получилась дикая смесь правды, полуправды и сказки. Так, в новой версии Верочка оказалась случайным свидетелем убийства. А Сытин ее спас и увез на дачу, где во время налета бандитов у них вспыхнула любовь до гроба. И теперь они якобы муж и жена.
Все остальное было лишь чуть приукрашено. И домогательства Семена, и пробка в глаз, и коварный Другов, и Федор у подъезда.
Оксана слушала зачарованно, воспринимая это как мексиканскую сагу о бедной Вере.
Когда «молодожены» остались одни в комнате с огромной кроватью, Сытин одобрительно хмыкнул:
— Да ты писатель, Верочка. Сочинитель! Так ловко концы с концами сплела. Но уж больно нас с тобой смешно изобразила. Декамерон какой-то. Голубь и голубка в розовых цветочках.
— Ну, виновата я, Алексей. Тогда в театре сморозила я про мужа. Само выскочило. Решила, что так для конспирации лучше.
— Выскочило! Слово не воробей, выскочит — и лови ветра в поле. Ладно, проехали… Завтра попробуем поговорить с туристами, которых Ольга в Европу возила. Чувствую, что ее убийство связано с поездками.
— Я тоже так думаю.
— Но работать будем порознь. Разделим списки, обзвоним, и вперед… А теперь, Верочка, давай спать. Ты на кровать ложись, а я там, в углу. На коврике.