— Я хочу передать вам, госпожа Мамаева, сертификаты из Амстердама и две фотографии изделий. На них оценка вашего ювелира и моего эксперта. Так что — полная гарантия!
— А вот деньги. Все как договаривались… Будете считать?
— Ни считать не буду, ни проверять. Мы, Елизавета Егоровна, на полном доверии работаем. Слишком крупная сделка, чтоб обманывать…
Сейчас они жили в квартире, которую Сытин снял почти сразу после приезда из Парижа… Утром Верочка начала вспоминать места, где она ночевала с Алексеем. Не спала с ним, а ночевала — когда совсем рядом, а когда и в соседней комнате… Первый раз на Плющихе. Потом в гримерке театра, потом в домике на Оке, а еще на разоренной даче Сытиных, в квартире Оксаны, в Париже, в Амстердаме… Теперь вот здесь, в совсем чужой съемной квартире.
Только в самом начале ей хотелось, чтоб Сытин начал за ней ухаживать. Пришел бы ночью из соседней комнаты и стал бы говорить ласковые слова. И приближаться, приближаться…
Но с какого-то момента она привыкла и решила, что все будет как и было: теплые дружеские отношения и никакой иной близости…
Они ехали к Другову весело, как победители. Они точно знали, что бриллиантовый комплект передал Чуркину Арсений. Теперь оставалось встретиться с Виктором и все выяснить… Если Ольга умыкнула у них именно эти вещи, то решались сразу две проблемы. Другое освобождался от угроз, и подтверждалось, что Арсений убил Ольгу из-за этих блестящих игрушек.
В кабинете Милана Другова просто висела какая-то напряженка. Даже когда Сытин выложил перед ним блестящие вещицы и стал объяснять диспозицию, тот реагировал как сонная муха. Его волновало что-то другое.
— Так, Другое, приехали… Я понимаю, что ты обалдел от счастья, но очнись! Мы вернем Виктору это барахло, и он тогда от тебя отстанет… Звони ему! Ты давно с ним встречался?
— Вчера.
— И что он говорил?
— Они почти не говорили. Они меня хотели убить.
— А ты? Ты говорил им что-нибудь?
— Я их в засаду направил. Я им дал адрес дачи, где сыщики и Оксана. Я подумал, что ребята их быстро скрутят.
— Но ты их-то предупредил?
— Вчера не успел… А сегодня звонил, но ни один телефон не отвечает. Ни городской, ни сотовые…
Через три минуты буро-вишневый «Опель» влился в поток машин, спешащих из центра Москвы. Мужчины хмуро молчали. Сытин от злости, а Другое от угрызений… Говорила лишь Верочка. Даже не говорила, а так, выплескивала эмоции:
— Как вы могли, Милан? Не понимаю! Вы предали женщину… Вы, Другое, мужчина или кто? Вы — трус… Вот приедем туда, а там четыре трупа. И все на вашей совести… А я вчера ради вас на преступление пошла! Пять лет смотрела из окна на домик, куда Пушкин привез Натали, и на тебе — в этой же квартире стала воровкой на доверии… Для кого мы старались, Сытин? Мы его спасаем, а он женщин предает…
Вериного запала хватило надолго. Свое обвинительное заключение она продолжала до самой дачи, где можно было ожидать четыре хладных трупа… Или еще тепленьких.
Но, к счастью, четырех тел на даче не оказалось. Их было всего три… И не хладные, а замученные.
Крепко связанный Костя лежал на широком раскладном диване рядышком с крепко связанной Анной. Их положили лицом к лицу, придавив подушками с соседней софы. Они не могли пошевелиться, но могли целоваться через два пластыря.
Егору Зубкову повезло больше — он сидел на мягком кусте пиона и любовался последним осенним солнышком…
До суда было еще далеко, но Семену Марковичу сообщили, что уже три начальника колоний общего режима просили направить режиссера в их лагерь. Самодеятельность была у всех. Но одно дело, когда пьесу ставит сельский учитель химии, севший за пьяную драку, и другое — лагерная постановка московского режиссера из первой десятки, который получит срок за шекспировские страсти. Шутка ли — застрелить собственную актрису за отказ отдаться. Отелло отдыхает!
Но и здесь, в камере следственного изолятора, Семен был в авторитете. Слух о нем прошел по всей тюрьме великой, и любой подследственный понимал, что теперь до конца жизни будет с гордостью сообщать: «Я сидел вместе со знаменитым режиссером Турищевым. Баланду из одной миски хлебали».
До суда было далеко, но не так чтобы очень… Адвокат Семена давил на неопровержимое алиби — режиссер в тот вечер завалился в постель с молоденькой артисткой по имени Марианна.
Правда, в первую неделю следствия, боясь жены, Турищев не сообщал об алиби, но адвокат его уломал — лучше стерпеть побои от жены, чем пять лет сидеть в лагерях.