— Вызывайте милицию. Срочно.
Человек на асфальте вдруг застонал. Судорога прошла по его изломанному телу. Смоченные свежей кровью губы чуть заметно шевельнулись. Сушеницкий опустился на колени и прислонил ухо ко рту покидающего мир. Легкое последнее дыхание донесло до него слово «жостер». «Как? — простучало в мозгу Су-шеницкого. — Еще раз! Как?!» Но все уже было кончено.
Сушеницкий поднялся, побелевшим лицом осмотрел стоящих вокруг и сдавленным голосом душеприказчика объявил:
— Он умер.
Кровь засыхала. На правом ухе засыхала чужая кровь.
Сушеницкий только сейчас почувствовал, как что-то стягивает кожу. Достал платочек, наугад промокнул — на ткани отпечаталось несколько красных штрихов. По кишкам пополз холод. Как в прошлом году, в анатомке, когда полполосы исписал о ночных больничных дежурствах. Память услужливо сунула в нос запах формалина.
Сушеницкий остервенело поплевал на платочек и тщательно вымыл слюной все ухо. Услышал, как размеренно произнес Горицветов:
— Пренеприятная история. Очень.
Он продолжал стоять на том же самом месте, где его оставил Сушеницкий, — у ветвей скорбящей ивы. Но вид у художника был такой, будто он сам только что закончил падать с шестого этажа.
— Еще бы, — согласился Сушеницкий и указал головой в ту сторону, где лежало тело: — Ему не повезло. Парня отключили ударом кастета. А потом выставили в окно. И раскачали. Он даже не смог испугаться. В это время мы с тобой и подошли.
— Я бы тоже не испугался. — Горицветов высказал остаток какой-то мысли, блуждавшей в его голове. — Никогда не знаешь, когда придет твоя смерть. Никогда.
Сушеницкий не слушал Горицветова, застыл, пристально изучая золотисто-коричневый циферблат своего «Полета». Он всегда замирал над часами, выпадал из окружающего мира и всматривался в дерганое движение секундной стрелки, когда начинал просчитывать собственное время.
— Минут через десять заявится опергруппа, — резюмировал Сушеницкий. — И мне тут покрутиться было бы тоже весьма кстати. Тем более что и мы кое-что видели. А?! — Он поднял глаза на Горицветова. — Так мы идем к твоей Пассифлории или не идем? Время, между прочим, поджимает.
Говорить о времени с Горицветовым в настоящий момент было сущим безумием. Судя по его глазам, оно в нем остановилось и в доли секунды превратилось в мутную бесформенную ледышку. Он целую вечность поворачивал голову, а потом раздумывал так долго, что даже у Сушеницкого все его терпение стало покрываться трещинами.
— Ты ничего не знаешь. Ничего. — Горицветов наконец высказался. — И я мог быть на его месте. И я бы так лежал — изломанный, униженный и никому не нужный. — И, печально сдвинув брови, добавил: — И ты бы, Дима, тоже мог!
— И не один раз, — буркнул Сушеницкий. — Барбосов, готовых выкинуть меня из окна, всегда хватало. Но мы сейчас о другом, Валера. — Он предупреждающе уперся плечом в бок Горицветова. — Давай немного поторопимся. У нас с тобой осталось минут семь. Их хватит только на то, чтобы сходить к твоей…
Закончить не получилось. Слова потеряли смысл, ушли, растворились, уступив место ясному пониманию происходящего. Глянул на Горицветова, надеясь, что не прав, а увидел в его глазах подтверждение.
Но Сушеницкий не поверил — ни себе, ни глазам Горицветова. Переспросил:
— А ты уверен, что это ее окно?
— Там у нее кухня.
— Ты мог ошибиться.
— Я следил за ней. Всю неделю. И только Господь надоумил меня не идти к ней сразу. И потому я жив. Господь надоумил.
— Напиши об этом картину, — предложил Сушеницкий, соображая, сколько самому можно будет взять из этой истории. Получалось строчек триста. — Твоя знахарка никогда не работала у академика Душицына?
— Не знаю.
— А имя «Жостер» она когда-нибудь произносила?
— Не помню.
В этой ситуации от Горицветова трудно было чего-нибудь добиться. Но Сушеницкий все же поинтересовался:
— Пойдешь со мной?
Куда именно надо было идти, Сушеницкий не уточнил. Но Горицветов его понял и отказался, холодно отвернув лицо.
Старушка вскрикнула. Маленькая старушка в коричневом пальто.
Сушеницкий столкнулся с ней у входа в подъезд, пихнул ее, но даже не извинился. Он чувствовал, что должен торопиться, и прыгал через ступеньки. На втором этаже было пыльно, и площадку покрывал тонкий слой побелки. Сушеницкий оставил на полу следы своих подошв и легкое облачко позади себя. На подходе к четвертому звякнули пустые бутылки в синей авоське, рука с бородавкой у большого пальца дернулась, и недовольный мужской голос заметил: