— Не твое дело, — огрызнулся Дуб. — Это правда? — уже более миролюбиво переспросил он у Сушеницкого.
Сушеницкий еле кивнул: у него после прыжка с лестницы ныла шея и болело плечо, а теперь начало дергать под левым глазом.
— Жостера здесь нет. — Дуб отпустил плечо Сушеницкого, но от этого плечу легче не стало.
— Я Жостера нашел. — Сушеницкий скривился: начали болеть лицо и губы, произносить слова стало труднее, а произносить их было необходимо. — Жостер погиб. Его зарезали. — Он пожевал, пробуя, цела ли челюсть. — Меня теперь интересует, кто это сделал.
— Ты думаешь, это сделал кто-то из нас? — Глаза Дуба подозрительно сузились.
— Я ничего не думаю.
— Зачем тогда сюда приперся?
— Я зашел поговорить с Пасей. — Сушеницкий пытался беседовать как можно нейтральнее, добавляя в голос успокаивающих интонаций. — Я просто хочу поговорить с Пасей.
— Поговоришь, — пообещал Дуб. — Но ты ввязался в паршивое дело. Из таких дел живыми не выходят.
— А что это за дело такое? — невинно поинтересовался Сушеницкий.
Дуб развел поднятыми руками.
— Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. И считай, что мы с тобой не виделись никогда в жизни. А ударился ты о ступеньку, когда поднимался сюда. — И громко крикнул в глубину квартиры: — Нашел?!
Слева, со стороны спальни, пригнувшись в проеме двери, появился высокий парень, худой и смуглый, будто высушенный на солнцепеке, в нестираных джинсах и коротенькой курточке из желтой искусственной кожи. В руках он вертел фотоаппарат с длинным объективом и две пачки денег.
— Травки нигде нет, — парень осклабился. — Но я отыскал вот это.
— Скоты! — Пася рванулась к деньгам, но Дуб успел схватить ее за предплечье и вывернул руку назад. — А-а-а! Скоты! Отпус-ти-и-и!
Дуб швырнул ее на стенку:
— Заткнись! — и ткнул кулаком в почку. Пася охнула и тихонько завыла. — Я тебя на первый раз прощаю. Фотоаппарат и деньги забираем в счет долга. Но если еще раз зажмешь товар, тебе будет плохо. Очень плохо. — Он повернулся к Сушеницкому: — А с тобой мы не виделись.
— Никогда в жизни, — охотно отозвался Сушеницкий.
Дуб осмотрелся, словно проверяя, ничего ли не забыл, и покинул квартиру — грозно и безразлично, будто линкор чужую бухту. Его двухметровый напарник последовал за ним, шаркая длинными ногами.
— Скоты! Вот скоты! — причитала Пася. — Последние деньги, забрали последние деньги… а фотоаппарат не мой… не мой, слышишь? — Она всхлипнула. Но Дуба уже не было, коридор опустел, дверь хлопнула, не принимая возражений.
Пася, вытирая слезы, оглядела Сушеницкого:
— А тебе чего надо? Думаешь, убила твоего дружка?
— Убил его другой человек. — Сушеницкий повел плечами, пробуя мышцы спины. — Как его зовут?
— Кого? Дуба?
— Не валяй дурака, — Сушеницкий болезненно скривился, терпеть все это уже не было сил. — Того, кто оставил тебе фотоаппарат.
— Никто мне не оставлял.
— Того, кто ушел от тебя с сеткой пустых бутылок.
— Кто-о-о?!
— Человек с бородавкой у большого пальца.
Он очень старался быть сдержанным, он уже не мог позволить себе роскошь ошибаться, а из нее, от страха, полезла обычная уличная торговка:
— Иди к черту. Я ничего не знаю.
— Слушай, девочка, если хочешь загреметь за хранение наркотиков, можешь мне не отвечать.
— А где наркотики? — Пася нервно растянула губы, показались кончики зубов, измазанные розовой помадой. — Где?
— У тебя наркотики.
— Где у меня?
— Здесь, в квартире. Главное, поискать как следует.
— Эти придурки тоже искали. Все перерыли и ничего не нашли.
— Эти придурки ничего не нашли, — согласился Сушеницкий. — На то они и придурки. А я найду.
Он устало протянул руку к настенному календарю и устало подмигнул:
— Есть один старый народный способ.
Пася переменилась в лице, дернулась всем телом.
— Ты куда, сволочь?
Сушеницкий перехватил ее руку, задержал и приподнял календарь. Под ним липкой лентой к стене были прикреплены две небольшие папироски.
— Вот они голубчики-поросята.
— Не трогай, гад.
— Но-но-но! — Отлепил папироски, взвесил на ладони: — Лет на восемь тянет.
— А ты докажи, что у меня взял.
— А я и доказывать не буду. Менты еще найдут. Им только зацепиться. А мне нужно всего лишь имя. Ну?
Пася помолчала, вздохнула — вздох получился грузный и тяжкий, — для нее круг замкнулся, вокруг были тупики с одним узеньким проходом, и она тихо произнесла, боясь, что и этот проход закроется: