— Ты кто?
— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.
— Ты из милиции?
— Нет. Я ищу Алкалоида.
Она вздохнула:
— Ты его не найдешь.
— Почему?
— Его никто не может найти.
— Я найду.
Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:
— Как погиб Жостер?
— Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом в сердце.
— Он не мучился?
— Не успел.
Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.
— Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.
— Ты знала?
— Да, знала, — Джидда зло глянула на Сушеницкого. — Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… — она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.
— Ты хотела сказать «не нуждалась в наркотиках»?
Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.
— Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, — призналась она. — Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.
— Тебя Жостер приучил?
Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:
— Алкалоид?
Она опять молчала — долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил:
— Где мне его найти?
— Алкалоида? — она удивленно подняла глаза, будто впервые слышала это имя.
— Его.
— Этого никто не знает. — Она устало опустила руки, они провисли между колен, и Сушеницкий увидел среди вен мириады красных точек.
— А как ты с ним познакомилась?
— Его привел Жостер. Был хороший вечер. — Какие-то яркие воспоминания мелькнули под ее веками. — Мы пили вино. И танцевали.
— Что он рассказывал о себе?
— О себе — ничего. Он шутил, смеялся и все время со мной танцевал. Я не думала тогда, что он втянет Жостера в это дело.
— Почему Жостер согласился? — Сушеницкий спрашивал и боялся, что она откажется отвечать. Но она ответила:
— Из-за меня. Алкалоид сказал ему, что даст «жидкости» ровно столько, чтобы мне хватило на десять лет. — В ее голосе появилось равнодушие патологоанатома: — Больше я все равно не протяну.
— Да-а, — Сушеницкий невольно огляделся, — если бы старик Душицын видел все это…
— Душицын?! — настоящая злость выплеснулась через край. — Много ты знаешь о Душицыне!
Сушеницкий притих, он понял, что за этим должно что-то последовать. Он решил подождать — и не ошибся. Джидда негромко произнесла:
— Душицын первым дал мне свою «жидкость». Он еще не представлял, как она действует. Он разбавлял ее, перегонял, соединял с другими компонентами и давал пробовать своим знакомым и сотрудникам. Сам он ничего не пил. Он боялся. — Она задумалась, еще раз сверяясь со своими мыслями. — Теперь я знаю, он боялся. Меня он угощал раствором «номер пять». Это оказалось наркотиком. Через два месяца я уже сидела крепко. Через полгода я устроила ему первый скандал. Я заявила тогда, что если он перестанет давать мне «жидкость», я расскажу всем, как он превратил меня в наркоманку. — Она сглотнула и этим движением перескочила несколько месяцев своей жизни. — Он застал меня и Жостера, когда тот делал мне укол. Я сказала старику, что это он виноват. И что он теперь будет приносить мне «жидкость». Я бросала слова прямо ему в лицо. Он стоял бледный и некрасивый.
— Он испугался?
— Испугался, — подтвердила Джидда. — Но я теперь не уверена, чего больше. Или того, что ему грозит скандал. Или того, что его любимое изобретение погубило его любимую женщину.
Смутившись, Сушеницкий кашлянул — подобные расспросы всегда давались ему с трудом, но он продолжил, снизив голос до деликатного шепота:
— Он любил тебя?
— Да.
— А ты любила его?
— Какое твое дело? — Она уставилась в пол, и ее равнодушные слова были порождением ее равнодушных мыслей.
— Действительно, — согласился Сушеницкий, — какое мое дело.
Он поднялся, вытащил из кармана сигареты с травкой и бросил их на кровать к Джидде.