Его стол стоял пустой и скучный, без единой бумажки и пылинки, как после дезинфекции. Сушеницкий пододвинул к себе телефон, набрал номер Руты, подождал, послушал гудки, отключился и набрал снова. Рута отозвалась — ее голос приплыл издалека, волнами пробиваясь через хрипы и стоны, и до Сушеницкого донеслось:
— Слушаю.
— Не разбудил?
— Димочка?! — голос Руты зазвенел, словно было утро, а не окончание уставшего дня. — Я еще не спала.
— Тебе удобно говорить?
— Я одна. А как ты?
— Одинок. — Он повернул голову и глянул в окно. Ему показалось, что кто-то ходит по тротуару, шаркая подошвами и вздыхая, но там лишь двигались машины, освещая фарами стекла. — Одинок, разбит и измотан.
— Бедный мой Димочка, — она жалела искренне. — Приезжай, разопьем бутылочку.
— И на это нет сил.
— Пришлось побегать?
— Не то слово. — Он вздохнул, но не от усталости, а от ощущения загнанности.
— Но хоть что-то получилось?
— Пока не знаю. — Сушеницкий задумался на мгновение, минувшие события, словно от вспышки фонаря, обозначились четко и последовательно. — Хотя в целом картина, наверное, ясна.
— На сколько строк?
— На спецвыпуск. В следующем номере можете давать анонс. А я дня через три управлюсь.
— Через три? — ужас в ее интонации оказался неподдельным. — Это невозможно.
— Мне надо отоспаться, — терпеливо объяснил Сушеницкий. — И долечиться. Ты слышишь мой голос?
— Слышу, Димочка, но через три дня Анисов тебя выгонит.
— Ну и пусть. — Ему на самом деле вдруг стало все равно. — Уйду в детское издание. Тут, я слышал, журнал для младших школьников запускают.
— Не говори глупостей. О чем ты там будешь писать? О практике изнасилования?
— Когда-то я мог сочинять милые сказочки, — возразил Сушеницкий. Но Рута его уже не слушала, ее голос заполнился редакционной суетой:
— Ты уже начал репортаж?
— Еще не пробовал.
— А когда собираешься?
— Утром.
— Димочка, я же знаю: суток тебе хватит. — Рута перешла на шепот: она всегда так делала, когда хотела кого-то уговорить. — Я прошу тебя, послезавтра принеси черновики. Если будут неровности, потом доработаем. Иначе получится скандал. Анисов весь день бродил как грозовая туча.
— Я сейчас в редакции.
— Ты его застал?
— Нет.
— Он хотел тебя дождаться.
— Я его не видел. — Сушеницкий отвечал неторопливо, но упрямо, словно в затянувшемся кошмарном сне. И Рута сдалась:
— Хорошо, Димочка, не видел так не видел, — произнесла, словно выдохнула, но тут же в ней опять победил профессионал: — Тебя новости из НИИФито интересуют?
— А что там?
— Скандал. Сотрудник устроил драку в кафе.
— Устроил драку или его побили?
— Особых подробностей нет. Он сидел в кафе с приятелем. Пошел попить воды. По дороге споткнулся. Решил, что ему подставили ногу. Завелся с незнакомыми людьми.
— Что говорит милиция?
— Милиция молчит. — Рута хмыкнула и будто развела руками: — Она его не нашла.
— А кто его нашел?
— Наш парень.
— Он выяснил имя?
— Нет. Он следил за ним, но тот исчез в зданиях НИИФито. Удалось лишь поговорить с неким Липовым. Но это ничего не дало.
— С Липовым?.. — встрепенулся Сушеницкий. — Любопытно…
— Ты его знаешь?
— Слышал о нем. Он после старика Душицына остался ключевой фигурой во всем этом деле. На нем, по сути, повисла дальнейшая разработка «жидкости». А кто его приятель?
— Чей приятель? — не поняла Рута. — Липова?
— Нет, — терпеливо вздохнул Сушеницкий, — того человека, который подрался в кафе.
— А-а-а, так он тоже остался неизвестен. Исчез сразу, как только заварилась вся эта каша. По описаниям, небольшого роста, смуглый, короткий черный волос, глаза внимательные. Беседа протекала вполголоса, но один из свидетелей утверждает, что вели они себя очень резко. Оба были чем-то обеспокоены.
— И это все? — тихо взорвался Сушеницкий: он целый день, как пес, берет след, а тут не могут выяснить элементарного. — И это все?!
Рута уловила обиду, пришедшую к ней по телефонным проводам, и постаралась остаться степенной и рассудительной: