— Все, Димочка, до чего смог докопаться наш парень. Он новичок, и хватка у него еще не та.
— У Алисова просто страсть к дилетантам. Где он их набирает?
— Ты к нему несправедлив, Димочка. Он просто очень добрый.
— Анисов?!.. Добрый?!..
— Когда ты к нам пришел, Димочка, ты был не лучше. Анисов тебя взял…
— Хорошо, — Сушеницкий понял, что это бессмысленный разговор, — давай о сегодня.
— Сегодня, Димочка, свидетелей действительно оказалось немного. И те не очень были настроены болтать. А бармен вообще ничего существенного не заметил.
— Естественно.
— И еще, чуть не забыла. Один из свидетелей уверен, что этот приятель слегка заикается.
— Бог мой! — Это вспыхнуло мгновенно и ярко, как зажженная спичка.
— Что, Димочка?
— Я не знаю, как все это связано, — Сушеницкий постучал пальцами по темной столешнице, — но если связано, дело заворачивается нешуточное. Тут одним спецвыпуском не обойдется.
— Ты понял, кто этот приятель?
— Кажется, да. Мне приходилось сталкиваться с похожим человеком. Одно из его имен — Кораич. Он контролирует западную часть города.
— Наркотики?
— Угу. Это опасный человек, очень опасный. — Сушеницкий, словно лопатой, копнул материал, сваленный у него в голове. — И если он как-то связан с НИИФито, а НИИФито — это «жидкость Душицына», а «жидкость Душицына» легко трансформируется в «пробку»… то как тут привязан Алкалоид?..
— Кто?
— Ты еще не все знаешь, Рута… надо бы подумать… и разобраться… наверное, утром я этим и займусь…
— Димочка, я тебя умоляю, напиши утром хоть что-нибудь. Фотографии уже готовы…
— Насчет фотографий… — Сушеницкий устало вскинул голову и с удивлением глянул на фотоаппарат, который все это время держал в левой руке, — спасибо, что напомнила. Я тебе оставлю пленку. Тут несколько любопытных кадров, в самом конце. Начало можете не печатать, там личное. Пленка будет дожидаться на моем столе.
Сушеницкий включил перемотку, корпус аппарата чуть заметно вздрогнул и внутри его приятно зазудело.
— Все, Рута, кассету вынул.
— Только не пропадай, Димочка.
— Я постараюсь.
— А еще лучше, приходи сейчас ко мне. — Рута пыталась использовать оставшийся шанс. — Я хоть буду уверена, что ты на месте. А утром засажу тебя за пишущую машинку.
— Я на больничном. И валюсь с ног.
Рута вздохнула: она поняла, что никого уже не сможет убедить в этот вечер.
— Тебе должны звонить, Димочка.
— Кто?
— Мужчина. Голос бесцветный. И немного унылый. Он добивался тебя в последний час. Утверждал, что это связано с «жидкостью Душицына». Я вынуждена была продиктовать ему номер твоего телефона. Я подумала, что это срочно.
— Правильно подумала. Он назвал себя?
— Нет.
— Ладно, узнаем. — Он еще раз посмотрел туда, где за черным окном шли черные машины, бросая радужные разводы на редакционные стекла. — Вот видишь, я должен быть дома. И я в самом деле засыпаю на ходу. Так что не обижайся, Рута. Целую. Сушеницкий.
Он положил трубку, провел рукой по пустынному столу, стирая остатки пыли и прошедшего дня, и отправился домой, ни о чем более не вспоминая.
До дома оставалась сотня шагов. Неумолимо долгих.
Сушеницкий остановился, вздохнул, глядя на темнеющее небо, и повернул в «Бутербродную» — небольшую стеклянную пристройку к металлическому киоску. Внутри она была разгорожена на две части: слева — неуклюжая короткая стойка, витрина с цветными бутылками и черная дверь, а справа — узенькие проходы и высокие столы, белые, недлинные, почти квадратные. Стульев здесь не было. Посетителей — тоже. В какое-то мгновение Сушеницкому показалось, что обезлюдел весь город.
За стойкой, в бледно-желтом свете, курила молодая женщина с черными короткими волосами — Сушеницкий подумал, что их не остригали, а обрывали через каждые три дня. Она загасила сигарету в жестянке из-под лесных орешков и, прищурившись от дыма, спросила:
— Пить будешь?
— А что?
— Коньячок. Водочка. Пивко. Вино — поганое. Могу соорудить бутербродики с икрой. Или с колбаской. Хочешь, открою баночку шпрот? — Она кивнула куда-то позади себя. — А сыр — цвелой и невкусный.
— Давай пиво. Вон то. Одну бутылку. Без ничего.
Расплатившись мелочью, Сушеницкий выбрал себе столик, налил полстакана и выпил, бездумно глядя перед собой. Вкуса пива он не запомнил, налил еще, но пить не стал: что-то мешало сосредоточиться на глотательных движениях. За стеной затих город, машины неожиданно прекратили свое протяжное ворчание, их фары перестали заглядывать в окна — и здесь сделалось еще темней.