Поговорить было не с кем и не о чем. Не было возможности даже думать: тени, которые обступали Сушеницкого весь день и могли помочь, исчезли, растворились, унеся с собой все ответы.
Что-то шевельнулось в одном из углов — Сушеницкий почувствовал это спиной, оглянулся и в полутьме различил Горицветова. Глаза художника наполнились туманом, похожим на вечерний свет, а щеки подернулись румянцем. Он лениво двинул бровями, приглашая к себе.
Сушеницкий взял пиво, одноразовый стаканчик, невесомый, словно лист бумаги, и приблизился к Горицветову — по его столу были расставлены три тарелки с закуской, пустая рюмка и початая бутылка водки. Отдельно возлежала шляпа.
— Я давно тебя жду, — произнес Горицветов, закладывая в рот шпротину.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чем?
— О том самом. — Горицветов понизил голос: — Я уже знаю, что там произошло. Я интересовался.
Сушеницкий только сейчас вспомнил, что вся эта история началась с Горицветова. Спросил больше по привычке, чем из интереса:
— Что там произошло?
— Его убили.
— Убили? — Сушеницкий допил из стакана пиво и опять не почувствовал его вкуса. Он сплюнул на заляпанный пол. Горицветов с удивлением воззрился на Сушеницкого:
— А ты разве не знал? — Прижмурив один глаз и чуть поведя головой, он стал еще больше походить на орла.
Сушеницкий знал, но рассказывать все Горицветову не хотелось. Он покачал головой и снова налил себе пива.
— Его убили, — повторил Горицветов. — И во всем виновата Пася. Пассифлория.
— Откуда тебе известно?
— У меня свои источники. — Горицветов посмотрел через окно на дорогу, будто все его источники находились там. Проезжающие машины бросили на его лицо оранжевые пятна. — Он был ее любовником. Истинным любовником.
— Кто?
— Этот парень. Который выпал из окна. Они были знакомы уже много лет.
— Сколько «много»?
— Лет двадцать. — Горицветов, прожевывая, задумался, будто заново пересматривал уже некогда прочитанное. — Он был ее первым мужчиной. С ним она потеряла невинность. Это произошло на даче у его родителей. Стояло лето, жаркое и несносное. Они вместе ходили на реку. И полюбили друг друга раз и на всю жизнь. На всю жизнь.
Сушеницкий с любопытством глянул на художника:
— А потом?
— А потом их разнесло, словно ветром. Он учился на авиаконструктора. И случайно столкнулся с ней в троллейбусе. И понял, что по-прежнему любит ее.
— А она?
— А она торговала. Всем, чем можно. И даже собой. И никак не вспоминала его. Он ушел из ее жизни сразу после школы, и она думала, что навсегда. Но неожиданная встреча все вернула на старые круги. Вернула на круги.
— И он стал к ней приходить?
— Конечно. — Полузатухший огонь вдохновения озарил глаза Горицветова одиноким бликом. — Они уже не могли расстаться. Они каждую ночь были вместе. Вплоть до нынешнего утра. Ему нужно было уезжать. И он понял, что не сможет это сделать. И решил остаться здесь навсегда. На-всег-да.
Сушеницкий отодвинул безвкусное пиво, вздохнул и напомнил Горицветову:
— Парня отключили ударом кастета в висок. И после этого он уже не мог думать о любви. — Он забрал со стола фотоаппарат. — Я пойду, Валера. Меня ноги не держат.
— Подожди. — Обида пропитала голос Горицветова: — Ты считаешь, что я все выдумал?
— Кто это может знать до конца?
— Да, никто, — согласился художник. — Но вот та история… с дачей… с рекой… с любовью… она была, только очень-очень давно… давно…
— Я тебе верю.
— Она была. И я часто о ней вспоминаю. Сделал кучу набросков. Только никак не могу ухватить переливы — между зеленым и желтым, там, где сходятся песок, вода и два юных тела. Краски ускользают от меня. Ускользают.
— Тут я тебе ничем не могу помочь.
— Конечно, извини. Извини.
Горицветов приподнял бутылку, чтобы долить себе в рюмку, его длинные пальцы были крепки, как никогда, а Сушеницкий кивнул и вышел, насупившись, — он покинул «Бутербродную» в еще худшем настроении, чем вошел туда.
Мир изменялся на глазах. От серого к черному.
Солнце уже завалилось за дома, воздух стал быстро темнеть, и только в окнах, повернутых на запад, был еще заметен бордовый отсвет.
У входа в свой подъезд Сушеницкий увидел Гошу Чеснокова. Тот сидел, сгорбившись и облокотившись о собственные колени. Он глядел прямо перед собой, высматривал черные тени, о чем-то думал и, скорее всего, дожидался Сушеницкого. В уголку его рта дотлевал сигаретный бычок, красный кончик которого был похож на заходящее осеннее солнце.