— А ты ничего не перепутал?
— Что-то, наверное, перепутал. Но вот где? Замкнутый круг. — Он покрутил головой, будто этот круг железным обручем охватывал его виски. — По моим расчетам, во всей этой истории должен быть еще один персонаж. Еще один. И мне его называли. И я с ним сталкивался. Но никто его не видел. А те, кто видел, уже ничего не скажут. И так получается, что мои слова подтвердить некому.
— Подтвердим, — заверил Бадьяныч. — Ты только скажи, и мы тебе любое алиби сорганизуем. У меня надежные люди имеются.
— Главного человека нет, Бадьяныч. А вдруг он действительно миф? Выдумка. Совпадение. И тогда мне придется расхлебывать все самому. От начала и до конца. В любом случае утром иду сдаваться Чеснокову. Если меня не арестуют, напишу красивый материал с таинственным и неуловимым Алкалоидом.
— С кем?
— Это слово такое, — отмахнулся Сушеницкий. Долго вертя ключом, отпер свою квартиру и попросил: — Ты меня разбуди завтра в девять.
— Будет сделано, Димыч.
— А раньше не трогай. Я должен отоспаться.
— Понимаем.
Сушеницкий кивнул и, уже засыпая, захлопнул за собой дверь.
Он не включил в прихожей свет. Не успел.
Обычно он делал это сразу, автоматически, но сейчас задержался — то ли реакция к вечеру замедлилась, то ли невольно захотелось побыть в тишине и мраке. Всего несколько секунд. А когда потянулся к выключателю, почувствовал совсем близко чужое дыхание, тепло какого-то тела, и нельзя было разобрать в тесных стенах — человек это или зверь.
Нечто черно-серое шорхнуло по прихожей, качнулось, словно огромная ветка в ночи, и бросилось к Сушеницкому. Ощутив, а не увидев, мелькнувшую тень, он невольно защитился фотоаппаратом: поднял его к голове, к правому виску. Раздался хруст, звон, удар пришелся на объектив, он лопнул, но аппарат самортизировал.
Страх откинул Сушеницкого в угол. Он вжал голову в плечи, а руки прижал к груди и, ничего не осознав, испуганно скукожился. Это его спасло во второй раз: что-то бахнуло в стену — там, где должно было находиться правое ухо. И тут же острое и стальное протянулось вдоль его большого пальца, вытягивая за собой боль, снова воткнулось в объектив, раскрошило его, царапнуло по железу и застряло во внутренностях фотоаппарата.
Он выронил осколки, а тень мелькнула снова. Сушеницкий среагировал наугад: отклонился влево, надеясь на удачу.
Ему метили в горло — но лезвие скользнуло по плечу, по одежде. Сушеницкий вскрикнул, взмахнул руками, отталкивая от себя боль и ужас — и вместе с ними того, кто на него навалился.
В безмолвии возник резкий шорох, затем — отрывистый глухой стук, шипение и недовольный вздох. Горячее дыхание колыхнулось и исчезло. Сушеницкий понял, что путь свободен, согнувшись и наклонив голову, пронесся через прихожую, вонзился в комнату, проскочил ее и остановился лишь потому, что там была стена. Ударившись о нее, он сполз на пол и оказался между книжным шкафом и телевизором.
В комнате ютился неровный свет из окна — размытые квадраты покрывали пол и часть стены. Сердце лупило, словно кто-то изнутри бросался камнями. Пол казался холодным, и этот холод передавался рукам и ногам. Квартира погрузилась в тишину, но до конца быть уверенным Сушеницкий не мог — грохот от ударов сердца достигал ушей.
Сглотнув несколько раз, Сушеницкий попытался успокоиться и вслушаться. Тишина ничего не пожелала ему рассказывать, а где-то там был человек, желавший его смерти.
Напротив в домах погасли окна, стало темнее. Сушеницкий вжался в стену и пожалел, что не включил свет сразу. Страх руководил им, страх, а не разум. Теперь выключатель был слишком далек от него — далек и недосягаем, как завтрашнее утро.
Кровь продолжала сочиться из руки, будто сок из треснувшей банки. Сушеницкий вытащил из кармана платок, вслепую перетянул разрез и еще раз прислушался. В комнате никого не было. Противник, наверное, в прихожей. Или все-таки в комнате? А если в комнате, то когда ждать удара?
Он никогда не мог себе представить, что в собственной квартире окажется в ловушке. Телефон в прихожей, идти туда — значит подставлять себя под нож. За спиной стена, за стеной спальня Бадьяныча, стучать ему — значит вызывать на гибель старика.
Сушеницкий уловил какое-то движение. Вроде у двери. Или в той стороне комнаты. Или здесь, в двух шагах. Сердце замерло, будто затаилось за углом. Мрак сгустился и, казалось, полез в лицо, как живое существо. Шуршание в комнате прекратилось, и стало различимо чужое дыхание — ровное и рассудительное.
Сушеницкий понял, что у него осталось несколько минут. Может, даже меньше. И когда нападут, ему будет невыносимо трудно — с голыми руками против ножа.