Тихими скупыми движениями он встал на колени и сместился чуть вправо — где-то там должен быть стул. Похватал воздух ладонью, наткнулся на четырехгранную ножку и потянул к себе. Стул, выдавая всех, с грохотом проерзал по полу. Но Сушениц-кому было все равно, он снова забрался в свою щель и присел на корточки, выставив перед собой не очень надежный щит.
Сначала ударили по днищу — днище проломилось с рваным треском, руки у Сушеницкого вывернуло кверху, и он бы завалился на спину, если бы не стена. Потом ударили в правое плечо. Били кастетом, а показалось, что всадили пудовой гирей. Рука сразу отнялась, словно ее сроду не было. И только после этого Сушеницкий почувствовал: сейчас его должны добить ножом.
Он ухватился левой рукой за стул и рассек им темень, вложив в удар все, что смог. Попал. Угодил во что-то мягкое, очень похожее на живот. Нападавший крякнул, его снесло на шкаф, и в ответ раздался нежный перелив стеклянных дверок.
Ободрившись удачей, взмахнул еще раз, но опоздал — противник успел уйти, стул врезался в нижнюю тумбу и с хрустом развалился. Сушеницкий отпрянул, но кто-то возник слева и полоснул ножом. Бил впопыхах, наскоро, и потому досталось не шее, а предплечью. Сантиметров бы на двадцать выше — и Сушеницкому уже ничего никогда не пришлось бы почувствовать.
А в этот раз боль, как тонкая длинная игла, пронзила его, смешалась с гневом, толкнула с корточек и бросила вперед. Он вытянулся и наискосок рубанул ладонью. Куда влепил, он не знал, но противник вскрикнул, прошумел, падая, откатился по полу и затих, будто исчез.
Прерывисто дыша, Сушеницкий завалился на четвереньки, нащупал на полу остатки стула и снова отполз к стене. Кровь под курткой текла не останавливаясь, отчего делалось мокро, липко и противно. Вместе с кровью его покидали силы, уступая место отчаянию и беспомощности.
Было тихо. Там выжидали. Чего? Пока он окончательно ослабеет? До сих пор Сушеницкому везло, но везенье не ходит толпами. Еще одной схватки ему не выдержать.
Глаза наконец привыкли к окружающей черноте, Сушеницкий покрутил головой и увидел лишь серый оконный проем. Можно швырнуть туда стул. Но что это даст посреди ночи? Или самому броситься вниз с третьего этажа? Шансов при этом выжить ровно столько, сколько и оставаясь в комнате с убийцей. Значит, надо выбираться из квартиры через дверь. Или, на худой конец, зажечь свет. При свете появится возможность остаться в живых.
До выключателя — четыре больших шага. До входной двери — еще пять. До утра — около восьми часов, изрезанная левая рука, бездействующая правая и ночной хищник, взбудораженный запахом крови.
В том конце комнаты что-то шевельнулось. Но выбирать было не из чего, Сушеницкий выдохнул, засек как ориентир блеснувшее зеркало в прихожей, рывком вскочил и ринулся к свободе.
Первый шаг он преодолел прыжком, легко и беззаботно, словно во сне.
Второй шаг принес ему черную тень. Она огромным вороным крылом скользнула где-то впереди, поперек его дороги, он испугался ножа, инстинктивно вскинул руки и метнул остатки стула. Они с приглушенным свистом исчезли в прихожей, там, видимо, достигли зеркала, зеркало зазвенело и лопнуло.
Третий шаг повредил Сушеницкому ногу. От неудачного прыжка стопа подвернулась, его повело, он попытался выровняться и все же упал — на стену, плашмя, успел включить свет, свет его ослепил, он снова полетел на пол, ожидая смерти, но в комнате уже никого не было.
Эвкалипт был холоден. Холоден, как холодные пальцы врача. Раздевшись по пояс, Сушеницкий промывал порезы. Прихватив большой кусок ваты, окунал его в остывший, почти обледенелый навар эвкалипта и делал примочки.
Правая рука все еще отказывалась до конца выполнять приказы. Тело болело, словно по нему потоптались слоны. Кровь проступала, голова кружилась, а где-то внутри ворочался мягкий тошнотный комок.
После ухода убийцы Сушеницкий везде позажигал свет. Но это не спасало, в квартире было чересчур пустынно, а потому зябко и страшно. Откуда-то появился сквозняк, он касался голой спины сырыми ладонями и шевелил гардину у окна.
Мысли в голове играли в догонялки, сбивали друг друга с ног и липли одна к одной, как магниты.
«Это был Алкалоид. Это был его почерк… кастетом — справа, а ножом — слева… в сердце… Меня спас случай. А завтра?..
Где меня настигнет Алкалоид завтра?., в какую секунду?.. Надо просить помощи у Гоши… А Гоша скажет, что это был обычный квартирный вор».
Сушеницкий вскрикнул и выругался — след от кастета оказался чересчур болезненным. Пришлось макнуть вату в раствор и смазать багрово-синий отпечаток еще раз, нежно и осторожно.