«Гоша не верит и не поверит. У него семь трупов на этом деле и никакого желания обсуждать мои измышления. Без фактов не захочет меня слушать и Анисов. Он вычеркнет из материала все, что касается Алкалоида. И что тогда останется? Изуродованная рука, разрезанная куртка и треснутое зеркало».
Зло бросив ватку в эвкалипт, Сушеницкий сделал несколько резких шагов по кухне, выключил свет и подошел к окну. Черное небо было закрыто черными тучами. Дул ветер, раскачивая ветки и верхушки деревьев. Город лежал ко всему равнодушный и вряд ли мог что-нибудь подсказать.
«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». Сбыть такое количество можно либо в больницы, либо тому, кто занимается «пробкой». В больницы Алкалоид не сунется. Он будет выходить на подпольные лаборатории. А подпольные лаборатории работают без табличек и объявлений. Значит, ему нужны контакты».
Ветер продолжал бесчинствовать. Ему мало было улиц, он свистел над крышами и заглядывал в окна. Сушеницкий чувствовал, что от стекол несет, как из раскрытого холодильника.
«Флакончик «жидкости» — это всего треть флакончика «пробки». Дело выгодное, но трудоемкое. Кто имеет возможность им заниматься? Скорее всего, только Бегун, Кораич или Варуха. Кораич… Человек, который с ним встречался в кафе, растворился в НИИФито. И наверняка был прикрыт Липовым. Может быть, это случайность. А может, фургон с желтым кругом стоит сейчас под разгрузкой у Кораича… Вот теперь — стоп!»
Сушеницкому стало по-настоящему холодно. Стараясь не спугнуть догадку, он неторопливо сходил в комнату, нашел в гардеробе пуловер, натянул его на голое тело и, потирая побитую руку, осторожно начал все сначала.
«Алкалоид прихватил фургон с «жидкостью». А вывез только то, что помещалось в детской коляске. Выходит, основной груз он припрятал там, во дворе. Где именно?.. Где?! Времени рыть яму у него не было. Перебросить через заводской забор? Можно, но это безумие, ведь флаконы стеклянные. Что остается? Железная лестница на холм? Бессмысленно. Подъезд жилого дома? Слишком долго. Скамейки у подъезда? Не то…»
Будто кто-то всадил лопату во всю эту историю, копнул и перевернул весь пласт. И то, что было снизу, стало сверху. «Ты измазался о мусорные баки», — сказал ему на прощанье Чесноков. Сушеницкий поднял с кресла свою куртку и уставился на рукав с крупными черными мазками. Точно такие же имелись и на рукаве мужчины, укравшего детскую коляску, — на рукаве Алкалоида. Сушеницкий заметил это там, в подворотне.
«Алкалоид убивает Жостера, основную часть «жидкости» прячет в мусорные баки, а с собой берет образцы. Он ставит их в украденную коляску и спокойно везет со двора. Потом он занимается Джиддой, Пасей и мной. Отсюда следует, что за грузом он не возвращался. И не мог возвратиться — часов до десяти, до одиннадцати жители еще выносят мусор. Алкалоид не станет рисковать, он выждет до середины ночи и в полном безлюдье заберет «жидкость».
Сушеницкий надел куртку, достал из стола диктофон и «мыльницу», в которой еще оставалось шесть кадров после отпуска, рассовал аппаратуру по карманам и вышел в прихожую. Набрал домашний номер Руты. На четвертом гудке трубку подняли.
— Это я.
— Димочка, — к ночи голос у Руты стал мягче и приглушеннее. — Еще в редакции?
— Уже дома, и опять ухожу.
— Ты обещал утром засесть за машинку. — Она напомнила ласково, как напоминают ребенку о несделанном уроке.
— Напечатаешь сама. Я материал наговорю по дороге, а диктофон оставлю у мусорных баков.
— Где?!
— «Трубу» знаешь?
— Конечно.
— Там есть двор с железной лестницей на холме. И с тремя мусорными баками. У одного из них, на земле, и будет лежать мой диктофон.
— Что еще за приключение, Димочка? Что за выдумки?
— Только приди туда на рассвете, — продолжал инструктировать Сушеницкий. — До того, как возле баков появятся бомжи.
— Ты меня пугаешь.
— Если все обойдется, я позвоню и дам отбой.
— Димочка! Немедленно прекрати.
— Не подведи меня. — Сушеницкий опустил трубку на место, еще раз глянул в разбитое зеркало, подумал, что это не к добру, и покинул квартиру.
Алкалоида все не было. Не было — и все!
Ночь вползла в свою сердцевину, которая оказалась мрачной и беспросветной, нарушаемой лишь бледными звездочками в разрывах черных облаков, грязно-желтым мазком тусклого фонаря в конце длинной пятиэтажки да окном, кем-то по забывчивости не погашенным.