Где-то простучал трамвай, прошумел и стих. Это были последние звуки, будто изгнанные пришедшей тишиной, навалившейся своим стерильным безмолвием.
Ветер усилился. Он с немыслимой скоростью гнал по небу маслянисто-сажевые клочки. Сушеницкий вздохнул несколько раз поглубже и почувствовал, что воздух отсырел окончательно. Ждать было невмоготу. Алкалоид мог вообще не явиться, издалека учуяв опасность.
Впереди чернели мусорные баки, за ними был двор, силуэты деревьев и непроницаемая дыра подворотни. Сушеницкий сидел на остатках дощатого ящика, держа на коленях фотоаппарат.
Слева на земле, чуть ближе к бакам, был оставлен диктофон. Добираясь сюда из дома, Сушеницкий без устали говорил, прислоняя прохладную поверхность вплотную к губам. Он сумел связать в единую историю всех: Жостера, Джидду, Пасю, академика Душицына и придуманную им «жидкость». Об Алкалоиде он рассказал отдельно, переплетая факты, вымысел и воспоминания погибших свидетелей. В конце он оставил немного пленки — для последних событий и резюме, если таковое успеет сделать.
Сушеницкий протянул руку и пощупал увесистый проржавевший штырь, пока почивавший у его подошв. Два часа назад он потыкал им мусор в баках, и конец тупо уперся в деревянные ящички. «Жидкость» была на месте и ждала прихода Алкалоида.
Осенний холод стал донимать. Ветер, врывавшийся с улицы, проносился над землей и пронизывал насквозь. Настроение падало, рука снова начала ныть, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не завыть от отчаяния.
Алкалоид возник неожиданно. Сушеницкий пропустил сам момент его появления, и осталось впечатление, что человек был порожден мраком подворотни.
Он шел не скрываясь. Двигался, как на прогулке, неторопливо, уверенно и спокойно. Перед собой толкал платформу на трех колесах — такими тележками на базарах развозят товар, покрикивая на окружающих.
Алкалоид оставался безгласным, будто бестелесным. Его лицо в ночной тени было неразличимо, а движения почти неуловимы. Сушеницкий привстал, включил диктофон на запись и открыл объектив в фотоаппарате.
Пристыковав платформу вплотную к бакам, Алкалоид перегнулся через край контейнера, бесшумно поковырялся внутри и вытащил первый ящик. Сушеницкий тут же нажал на кнопку спуска, и ярко-голубой блик разорвал ночь.
Алкалоид не среагировал никак. Он установил ящик на платформу, разогнулся, дал себя сфотографировать еще раз и достал второй ящик.
Сушеницкий сунул фотоаппарат в карман куртки, поднял с земли стальной штырь, поудобнее обхватил его пальцами и проговорил хрипловатым голосом:
— Вы проиграли, Алкалоид.
Произнесенная фраза не понравилась Сушеницкому. Он поморщился и тут же начал мысленно ее редактировать: «Вам конец, Алкалоид», «Это финал, мой дорогой друг», «Хотите знать, где просчитались?»
Алкалоид тем временем извлек третий ящик, струсил с рукава налипший мусор и вынул пистолет — большой черный пистолет, из которого стрелял Жостер. На это Сушеницкий не рассчитывал. Он ожидал встречи с кастетом и ножом, и теперь влажная изморось покрыла его от макушки до пяток.
Ветер неожиданно затих. Алкалоид направил ствол, и Сушеницкий скорее почувствовал, чем увидел, как чужой палец стал мягко нажимать на спусковой крючок.
При стрельбе в упор выжить невозможно. Сушеницкий это знал, но решил рискнуть и толкнул себя в сторону мусорных баков.
Выстрел раздался одновременно с прыжком. Полыхнувшее зарево больно ударило по глазам. Контакт с землей пришелся на изрезанное левое плечо, оно мгновенно отозвалось резкой болью, затем что-то твердое и неимоверно тяжелое садануло в голову, Сушеницкий услышал еще один выстрел, подумал, что его достреливают, и ночная темнота, сделавшись темнее тьмы, накрыла его.
Каруселью мелькали полосы. Черное, серое, оранжевое.
Сушеницкий простонал и разлепил веки. Мир еще раз крутанулся вокруг своей оси и замер. Размытые пятна прояснились, обрели очертания, и стало видно пепельное небо, разбросанные звезды и желто-белый свет. Постепенно начали доноситься переливы голосов, разговоры и топот шагов.
Сушеницкий по-прежнему лежал возле баков. Кто-то заботливо подсунул под него что-то мягкое, а сверху укрыл толстой курткой. Он повернул голову. В трех шагах от него, согнув руки в локтях, распростерся на боку Алкалоид, и несколько человек склонились над ним, о чем-то неслышно переговариваясь.
Вокруг были включены фары автомашин, горели переносные фонари, и еще какие-то тонкие яркие лучи пронизывали черное пространство. Люди двигались, и в путаном пересечении света и тьмы их фигуры напоминали расплывающиеся очертания призраков. Одна из теней приблизилась к Сушеницкому и голосом, похожим на голос Чеснокова, спросила: