Проницательный Хольман поспешил сказать:
— Не волнуйтесь, шеф, мы все читали свои характеристики и рекомендации Практической комиссии. Такие пустяковые коды может взломать даже ребенок.
О’Ливи хохотнул:
— Хотите, шеф, дадим вам почитать вашу характеристику?
Шатров мрачно пробурчал:
— Вот прохвосты! — и, повернувшись к Ратнеру, произнес: — Готовьтесь, Алекс. Роберт, вам два дня на шлифовку разговорной речи, поработайте над ней как следует.
Гастон Девиль, начальник курса, с выкаченными, налитыми кровью глазами, с выставленным вперед, как боевой таран, могучим носом, возмущенно тараторил:
— Это неслыханно! За всю историю нашей Академии это второй случай, когда третьекурсник нализывается до такой степени, что не может попасть пальцем в опознаватель!
«Ага, — мрачно думал третьекурсник Алекс Ратнер, — а в первом случае до такой степени ты нализался сам».
Тощий, носатый, с воинственным седым хохолком, Девиль поразительно напоминал рассерженного петуха, оправдывая свою кличку — Шантеклер.
— Черт возьми, Ратнер, вы же не в училище по подготовке докеров, вы в Космической академии. Спиртное космонавтам запрещено безусловно. Мы закрываем глаза на употребление старшекурсниками легких горячительных напитков — организм нуждается в поднятии тонуса. Но надираться таким образом… Хотите взглянуть на себя? Я вам покажу пленку, которую приложил к своему рапорту начальник внутренней службы. Это потрясающее зрелище, — Шантеклер помахал несколькими листками бумаги.
Опрохвостившийся курсант Ратнер сидел молча, внутренне сжавшись в болезненный комок. Ему было мучительно стыдно. Стыдно не перед Девилем, плевать он хотел на этого ощипанного безмозглого петуха. Ему было стыдно вообще. Он знал, откуда взялся этот выбрык. То, что у других было совершенно естественным жизненным проявлением, Алексу давалось с огромным трудом, ценой неимоверных душевных усилий. Например, эта неожиданная пьянка: любой из его сокурсников, проштрафившийся таким образом, через час забыл бы об этом. Алекс же и сейчас не мог избавиться от страха и стыда — мучительная похмельная депрессия превратила его в кучу нервного хлама.
И это при всем том, что ему удавалось производить впечатление жесткого и целеустремленного человека. Тяжкая и мучительная работа над собой давала себя знать — подсознание активно сопротивлялось нажиму и выкинуло наконец такой фортель.
Алекс, даже не переодевшись в штатское, отправился в турне по барам, хотя не имел к спиртному никакой склонности. Временами сознание отключалось, и он не мог вспомнить, что было в этих провалах.
Он вспомнил безумно дорогое кафе где-то в старом городе: улочка едва ли в пять метров шириной, замощенная сверкающими изразцами. Столики под крахмальными скатертями, кокетливые бордюры из живых цветов на крошечных балкончиках. И надменные, враждебные лица посетителей, сидевших за столиками на улице. Еще бы, среди этих крупных рантье никогда не появлялись пьяные курсанты Космической академии, да еще в форме с многочисленными нашивками и шевронами. А еще с именем и фамилией над правым карманом.
Плохо ворочающимся языком он спросил у ближайшего соседа, где здесь туалет. Тот молча указал пальцем за угол: прямо к стене старинного особняка были прилеплены каменные писсуары — самая яркая приманка для туристов.
Алекс едва успел добежать до каменной чашки. Стоял, блаженно задрав голову, таращась на лепной карниз. Совсем рядом, за углом, раздался пронзительный женский крик, в котором смешались страх и возмущение. Вот наказание, помочиться со вкусом не дают. Чертыхнувшись, он потащился за угол.
Два совершенно одинаковых голенастых парня с блудливыми глазами обрабатывали импозантную даму бальзаковского возраста, элегантно и дорого одетую. Один придушил ее сзади за шею, второй рвал роскошную сумочку на толстой цепочке. Цепочка оказалась прочной, парни замешкались. Алекс радостно пробормотал:
— Бросьте ее, ребята, пойдем лучше выпьем.
Взгляд бегающих глазок враждебно уперся в неожиданную помеху, в руке одного из близнецов появился пружинный нож. Звонко щелкнув, выскочило отточенное до бритвенной остроты лезвие.
Алекс мгновенно остервенился: нож, зазвенев, ударился в кирпичную стену, парень завыл, баюкая сломанную руку. Второй, получив ужасный удар ногой в солнечное сплетение, опрокинулся навзничь и затих.
Не слушая благодарностей растрепанной женщины, герой быстренько вернулся к столикам, порядком протрезвев. Расплачиваясь с официантом, показал за угол: