Снизу офицер стражи яростно погрозил жезлом.
— Тихо, братья, — портовик. Этот не поленится согнать, плакали тогда наши денежки.
Публика притихла ненадолго. Стали переговариваться опять, но осторожно, вполголоса:
— Слыхали, братья, государственные земли в аренду вольным землепашцам отдают.
— Во, богатеи взбесились. Хлеб-то подешевеет. Говорят, свое ополчение собирают, хотят столицу воевать.
— Не оторвется им. Посланник велел пенсии солдатам выплачивать — они за него горой, кому хошь глотку перервут.
— Тарс-вояка на Нижней Портовой мелочную лавочку в рассрочку взял, в счет пенсии. Вот повезло человеку, три дня пил.
— Наместников прищучил, говорят. В плавильнях работы появилось навалом, но берут только хороших мастеров. Небывалые дела, — говоривший понизил голос до шепота, — Вартуса Драчливого своим другом объявил. Тот от важности даже драться перестал — совсем другой человек.
— Эх, братья, неужели нам солнце посветило, — могучий горбун, просивший у Тогу костылик, вытаращил налитые кровью глаза, закинулся и заревел медвежьей глоткой: — Живи, Посланник!
Народ на крыше в один голос подхватил:
— Живи! Живи! Живи!
В ночь перед коронацией Алекс не ложился спать. Долго бродил по темным спальным покоям, полный глубокого злобного раздражения. Бормотал:
— Господи, ну чего я злюсь? Все отлично, я на вершине. Не должно быть такого настроения.
Но таинственный зверь — подсознание — навязывал свою игру. Порылся в сумке, извлек дорогую платиновую зажигалку —
изящную вещицу, что передавалась в роду Ратнеров четвертое поколение. Вскрыл пачку «Золотого руна» — подарок Шатрова, жадно закурил. Густой медовый аромат наполнил покой, голубоватый дым поплыл тонкими слоями. Клевавший носом в углу Корсу оживился, втянул ноздрями дым. Здесь, слава Богу, не курили. Сонным голосом поинтересовался:
— Что это, государь? Курение богам, развлечение или удовольствие? О Вышние, какой аромат!
Потом робко:
— А можно мне попробовать?
— Нет, Корсу, нет. Незачем тебе это пробовать. Скажи-ка мне лучше, есть ли во дворце живая вода?
Корсу вытаращил глаза, суеверно омахнулся ладонью:
— Что ты, государь! Это же яд.
— Тащи, тащи, тоже мне — яд. Да захвати маринованных моллюсков.
Корсу принес пузатенький хрустальный графинчик, дрожащими руками наполнил крошечный бокальчик, горестно вздохнул.
Алекс чертыхнулся, вылил всю сивуху в серебряный бокал, выдохнул воздух, проглотил одним махом. Вдохнул, сморщился, выловил из горшка моллюска, жадно проглотил. Корсу сделалось плохо: еще бы, накануне коронации лишиться лучшего в мире государя, защитника и благодетеля. Потом робко открыл один глаз: Алекс, посмеиваясь, шагал по покою и, глубоко затягиваясь, курил.
— Воистину ты из Вышних, Посланник. Этого бокала хватило бы на десятерых здоровенных рабов. Они бы свалились с ног и неделю провели в страшных мучениях.
У Алекса все отмякло внутри, жидкий огонь пошел по жилам. В голове слегка зашумело, и пришло желанное ощущение покоя, силы, уверенности в себе — словно родился заново в ином, чудесном, мире. Душа полнилась ожиданием невероятного и дивного.
Утром Корсу едва растолкал его:
— Государь, свита ждет тебя, пора приступать к омовению.
— Подождет омовение. Вели прислать лучшего мечника, хочу пофехтовать. Да прикажи подать не армейские коротышки, а самые длинные мечи, какие есть.
Тонкий в талии, с могучим торсом, бородатый мужчина надменно посмотрел на государя: будь ты хоть самим Куматом — спуску тебе не дам. Длинный, слегка изогнутый карт, тупой фехтовальный меч, вертелся как живой в его руке.
Алекс взял пару, пружинисто присел, и два меча, по-македонски, вспыхнули сияющими веерами. Через полминуты меч противника отлетел в сторону, воткнулся в пол и закачался, тонко заныв. Фехтовальный мастер без испуга поднял ладони и с искренним почтением сказал:
— Государь, ты величайший мечник из всех, кого я знаю в Астуре. С тобой не справился бы даже мой учитель, а уж он-то знал толк в этом деле.
Полный через край перехлестывающей энергией, веселясь от всей души, Алекс сказал Корсу:
— Награди мастера как следует, моя победа — добрая примета. Сегодня я хочу всем принести радость.
Бесконечные коробки войск таяли в голубоватой дымке огромной площади. Все в начищенной боевой броне, в синих парадных шарфах.
Заканчивалось перестроение, протяжно, резко обрываясь на последнем слоге, звучали команды. Мерно грохотали кованые сандалии, хрипло ревели длиннющие, метра в два, трубы.