Хольман равнодушно пожал плечами:
— Если сопливый сержант-десантник в одночасье становится императором, отчего бы старине Хольману не пофилософствовать?
Ратнер стиснул зубы, под тонкой кожей заходили желваки.
— Довольно болтать, вперед! И не вздумайте делать резких движений, эти ребята, — он указал на злобно сопящих арбалетчиков, — моментально сделают из вас дикобразов.
Стрелки ярились давно. Разговора они не понимали, но видели, что эти двое в странных зеленых набедренниках государя презирают. Уже за это их нужно было убить сразу. А тут еще тетивы долго приходилось держать натянутыми. Делались они, как известно, в местечке Хэт только для императорских стрелков. Поставщик драл за них такие деньги (а их, заметьте, приходилось платить из собственного жалованья), словно скручивал тетивы не из воловьих жил, а вытягивал эти жилы из волшебной лани, что бежала всегда у левой ноги светлоликой Ассаи. Поэтому оба десятка стрелков мечтали об указующем взмахе императорской руки. С такого близкого расстояния толстая арбалетная стрела пробивает человека навылет.
Алекс медленно снял венец, сбросил мантию, оставшись в майке и шортах. Надел портупею Роберта с кобурой бластера. Он ощущал постепенно усиливающуюся безысходность. Похоже, проклятый Хольман был прав со своими мрачными предсказаниями. Казалось бы, победа сейчас за ним, счет два ноль в его пользу. Но за короткое время своей службы он отчетливо понял, что это был за народ — десантники: нерассуждающие, действующие рефлексивно, со свирепой бульдожьей хваткой, ставящие свою кастовость превыше всего на свете. Он пошел против них — и теперь должен или оказаться в наручниках, или быть уничтоженным. И каждый из них, пока будет жив, станет добиваться этого до последнего.
Он бросил дежурному офицеру:
— Постерегите их, — и пошел к выходу через залы музея. Вышел. Над Астуром сияло утро. Воздух был насыщен запахом молодой листвы и влажной почвы — особенным утренним ароматом. Солнечные лучи широкими стрелами пробивались сквозь нежную дымку. Вдалеке, за бронзовой решеткой, уже толпились любопытные, жаждавшие взглянуть на необыкновенного государя. К прутьям решетки прижалась девушка в ярко-алом плаще. Вокруг нее многозначительно шептали:
— Фона! Это ее обласкал и наградил Посланник. Посвященная. Она посвятила себя Посланнику, видишь, в красном.
— Третьего дня пошла посвящаться в храм Кумата-Вседер-жителя. Жрец было заартачился: нет, говорит, такого бога. А Фона, слышь, ему отрезала: это> говорит, оттого, что ты свою толстую задницу от ложа не отрываешь. А народ, говорит, давно его за бога признал.
Фона, не слушая шепотков, напряженно вглядывалась в дворцовые двери: а вдруг увижу?
Увидела. Вокруг заговорили:
— Наш император. Вот он, глядите, Посланник. Рукой нам машет. — Толпа заревела.
Алекс молча смотрел на каменные плиты площади. Как преодолеть эти проклятые семьдесят метров от музейного крыла до тюремного блока? Ощущение безысходности усиливалось. В здании музея пленников нельзя было оставлять никак — сам он не мог караулить их, на охрану надежды мало. Коллеги, надо отдать им должное, чрезвычайно опасны. Обвести вокруг пальца местных простодыр им не составит никакого труда. Выход один — усадить их в надежную камеру и заковать в кандалы. Тут уж они не выкрутятся. Но для этого нужно пройти семьдесят метров.
Если бы он привел для охраны Хольмана и Полянски целый коур, это ничего бы не дало. Только больше трупов и неразберихи. Проклятый конопатый ирландец где-то здесь: может, за стеной, может, в купах деревьев. Включил «Хамелеон» — и не видно ничего. Марево какое-то в этом месте, воздух дрожит, и все. Как вот этот зонд-корректор, что торчит в зените. Но его хоть немного видно, солнце еще низко. Ничего он не продумал и не предусмотрел: одного ума мало — оказывается, опыт еще нужен.
Он понял, что Хольман оказался совершенно прав — не в состоянии один человек так круто повернуть историю целой планеты, этого нельзя делать. Поздно понял, поздно. Его душила злоба на несправедливость мирового порядка. Как все хорошо пошло, и на тебе…
Он вытащил из кобуры бластер, из футляра на портупее оптический прицел, прищелкнул его, тщательно прицелился.
Ослепительный луч на мгновение протянулся к плавающему наверху блюдцу, оно вспыхнуло, рассыпаясь обломками. Забарабанило по крыше, потянулись дымки. Через площадь лупил ошалевший управляющий, остановился — не мог отдышаться. Алекс приказал:
— Пошли рабов на крышу, пусть зальют обломки водой и приберутся.
Сейчас О’Ливи насторожился, площадь ему уже не видна, а Шатрову, чтобы поднять очередной зонд, необходимо время. Момент, наверное, самый благоприятный. За спиной, как приклеенные, стояли два солдата из личной охраны.