Сквозь грязное окно подъезда, утренний туман и кружевные Пасины гардины, Горицветов разглядел квартиру. На эту сторону выходило единственное окно — спальня в розовых обоях, с большой белой кроватью, белым гардеробом и кремовым туалетным столиком. На столике трехстворчатое зеркало, у зеркала разбросаны глянцевые коробочки и мятые тюбики, а на самом зеркале висит, накренившись, мужская шляпа.
В спальне появилась Пася, она что-то тщательно пережевывала.
На ней были лишь черные трусики — узкие, словно полоска земли у горизонта. В подзорную трубу Горицветов разглядел родинку на ее правой лопатке и малиновую помаду на губах. Пася открыла гардероб, вытянула чистое полотенце и бросила его на плечо. В левой руке она держала бутерброд. Откусив от него, вышла из спальни. Свет погас, как гаснет экран телевизора.
Горицветов сложил подзорную трубу и улыбнулся театральной улыбкой Мефистофеля. Главное он выяснил: Пася живет именно здесь, она завтракает, собирается принимать ванну и никуда уходить не намерена.
Глава первая
В это раннее время было не до жалости.
Но Сушеницкий пожалел самого себя. И пожалел, что разрешил вести с собой этот разговор. Он не любил влезать в интимные дела своих друзей: ему хватало редакционных заданий. А здесь Сушеницкий оказался в тупике — Валерий Горицветов поднял его с постели и часа два излагал свою печальную историю. Время превратилось в пытку.
Они сидели на кухне, воздух напитался душевным дерьмом, потяжелел и не лез в глотку. Горицветов ничего не замечал — он аккуратно закончил свои откровения, высморкался и обстоятельно обтер платочком свой орлиный нос.
— Так ты подсобишь?
Сушеницкий выдохнул из себя остатки терпения, неуверенно двинул губами и выдавил простуженным голосом:
— А что я могу?
— Ты — пресса. Четвертая власть. Власть. — Он посмотрел на собеседника большими черными глазами бездомного пса. — Припугнешь. Пусть она вернет деньги. Или таблетки. Таблетки важней.
— А если не отдаст?
— Отдаст. Она знает, что всучила аспирин. Знает.
Под чисто выбритыми дряхлеющими щеками Горицветова заходили скулы.
Сушеницкий пожал плечами, произнес с осторожной безразличностью:
— Плюнь на пилюли. Не заводись. Зачем они тебе?
— Я — художник, Дима. Художник. — Горицветов, нервничая, провел пальцами по коротко остриженным волосам, не то чернеющим, не то седеющим. — Меня молодые девушки будоражат. Мне без этого нельзя. Но они любят всходить на самые вершины наслаждения.
Представить горячие губки, целующие желтоватую кожу, было трудно. Но Сушеницкий представил. И сразу увидел все остальное: и розовое покрывало, и ее ласковые пальчики, и судорожные движения Горицветова, и холодный взгляд жестокой молодости.
— Тебе сейчас не понять. Не понять. — Горицветов узрел в глазах напротив безразличие к своей судьбе. — Тебе только тридцать. У тебя с девушками и без таблеток получается. А у меня не так. Совсем не так.
Сушеницкому стало неловко, захотелось отвернуться или выйти. Нечто подобное он испытал два месяца назад, когда участвовал в ночном обыске. Тогда он вошел в спальню и увидел, как Гоша Чесноков топчется по одеялу, отброшенному на пол, и методично ощупывает еще теплую постель. Сушеницкий почувствовал, что залазит в чужое и запретное. Так было и сейчас.
— Ты думаешь, мне девушки нужны? Мне нужна жизнь. Жизнь. — Горицветов откинул голову, коснулся затылком белого кухонного кафеля, посмотрел, не мигая, на потолок, на яркую стоваттную лампу. — Это страшно, Дима, очень страшно, когда ощущаешь, как от тебя уходит молодость. Уходит.
Главные слова закончились. Но Сушеницкий ничего не ответил на откровения художника. Было слышно, как добродушно клокочет варево в маленькой зеленой кастрюльке, источая по кухне дух австралийских лесов.
— Что за гадость? — Горицветов повел большими ноздрями. — Наркоманишь?
— Эвкалипт. — Сушеницкий погладил осипшее горло. — Для полоскания. Вторую неделю отогреваюсь.
— На дворе — ветер. Холодный ветер, — согласился Горицветов. — Простуженным лучше сидеть дома. — Из его зрачков на мгновение выглянула безнадежность. — А я тут со своим бабьем.