— Мне тоже не чужд интерес исследователя, — проскрипел Сурл; его лишенный интонаций голос никак не вязался со смыслом произносимых слов. — Я хотел убедиться в том, что моя гипотеза верна. Жаль, что и вы, несмотря на довольно развитый интеллект, не смогли отрешиться от бессмысленных предрассудков.
Римил вздохнул. Сурл молча «улыбнулся». Менхи приблизились и взяли локти Римила в стальные захваты.
— Что теперь? — безучастно поинтересовался Римил. — Тюрьма или…
Он вдруг понял, что тюрьмы не будет, и Сурл незамедлительно подтвердил его догадку:
— Теперь вы слишком много знаете. А поскольку ваша личность для нас бесполезна…
Римар красноречиво развел руками.
— Вы не оставляете нам выбора. Если будет нужно, ваша психея пройдет дополнительную модификацию, но в конце концов вы все же послужите нашему делу…
Менхи легко подхватили Римила и поволокли его к порталу, за которым переливалось жемчужное сияние. Поначалу Римил лишь безвольно переставлял ноги. Потом в его опустошенной душе снова проснулся страх. Плохо соображая, что делает, он начал упираться, вырываться, кажется, что-то кричал… Тщетно — менхи были неумолимы.
Римила втолкнули в портал, и он почувствовал, что не может пошевелить ни единым мускулом. Он хотел обернуться и не смог повернуть голову. Хотел закричать, но крик застрял в глотке. Острая боль на мгновенье пронзила онемевшее было тело. Стены портала вытянулись, превратившись в длинный темный тоннель, в конце которого мерцало жемчужное сияние. Тело рванулось куда-то туда, навстречу свету и… перестало существовать. Римил уже ничего не чувствовал, не слышал, не понимал. Остался только свет в конце тоннеля, и этот свет стремительно приближался. Вот он надвинулся, заслонив собой все, ослепил… И померк…
Падение во тьму продолжалось бесконечно долго. Разум Римила бился в истерике. Ему казалось, что его сознание безвозвратно распыляется, растворяется в беспредельной окружающей тьме, и это «растворение» сопровождалось ощущением жуткого, запредельного холода в отсутствующем, казалось бы, теле. Время неслось вскачь, отмеряя последние мгновения его бытия. Подстегиваемый ужасом, Римил надрывно напрягал волю, пытаясь сохранить сознание от распада, от рассеивания. В какой-то миг ему показалось, что эти усилия дали результат… И когда это произошло, он почувствовал, что успокаивается. Время замедлилось, падение прекратилось. Напряжение воли ослабло. Лениво текущие мысли, не доходя до своего логического конца, свободно сменяли одна другую, поток сознания растекался безбрежным океаном. Сознание, не сдерживаемое более оковами волевых усилий, расширялось, рассеивалось, рассредоточивалось в безграничном объеме Вселенной. Но теперь в этом не было ничего страшного или неправильного — наоборот, Римил понял, или скорее почувствовал, что именно такое состояние разума и является единственно правильным, естественным и приятным.
Холод понемногу отступил, тьма разбавилась слабым красноватым сиянием. Римил ощутил прикосновение — мягкое, заботливое, теплое… И понял, что достиг конечной точки, пункта назначения.
Он расслабленно замер в обволакивающем, пульсирующем тепле своего нового места пребывания. Перед его внутренним взором проплывали какие-то неясные, расплывчатые образы, он слышал какие-то смазанные, приглушенные шумы, однако главным ощущением Римила было ощущение внутреннего покоя и защищенности.
Он ощущал чье-то присутствие. Мягкое, заботливое, беспредельно любящее. Он был под защитой, и ему ничего не угрожало…
Римилу казалось, что никогда еще он не чувствовал себя в такой безопасности. И это было невыразимо приятно. Полноте и законченности неземного блаженства мешало лишь одно: неизвестно почему, Римилу казалось, что это блаженство не навсегда. Это тревожило, и он старался гнать от себя неприятные догадки, но…
К сожалению, его опасения оправдались скорее, чем он ожидал. Окружающий мир пришел в движение. Этот мир по-прежнему был теплым, добрым и любящим, но теперь он почему-то старался вытолкнуть Римила, избавиться от него. В мире появилась боль. Чужая боль. И Римил чувствовал смутную вину, осознавая, что именно он стал причиной этой боли. Он не сопротивлялся, понимая, что сопротивление бессмысленно, что он ничего не сможет противопоставить силе, которая вновь стремится лишить его покоя и надежности и выбросить в неизвестность, в пустоту, в одиночество…